§ 1. Гуманистическое право: идеи, ценности, реальности

§ 1. Гуманистическое право: идеи, ценности, реальности

32
0

1. Предварительное замечание — о некоторых сто­ронах и
критериях развития права. Естественное право на всех этапах становления и
развития человеческой ци­вилизации остается неизменной, активной,
«тревожащей» предосновой позитивного права.

Вместе с тем развитие позитивного права в разные эпохи, в
различных регионах и странах вплетается в об­щий исторический процесс, в
глобальное и регионально своеобразное движение цивилизации, ее материальной
основы и ее духа, в котором через хаос, поистине броу­новский поток
человеческих поступков и страстей все же пробивает себе дорогу
«замысел» природы, все более заметными и определяющими становятся в
жизни людей

1
Покровский И. Л. Указ. соч. С. 75. 1 Там же. С. 76.

448

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

449

сила
разума, гуманитарные ценности. А в этой связи все большее восприятие идеалов и
ценностей естественного права.

Да и само естественное право, выражая поначалу в основном
рутинные требования жизнедеятельности (тре­бования «старшинства»,
«очередности», «око за око»), мало-помалу через мифы,
религиозные образы, этичес­кие постулаты неизменно двигалось и продолжает дви­гаться
к требованиям разума в его высоком значении и отсюда — к свободе человека как разумного
существа, высшего творения природы, Вселенной, а в нынешнее время, вбирая
гуманитарные ценности и идеалы, все бо­лее воплощается в категориях
современного естествен­ного права — неотъемлемых правах человека.

И вот тут представляется важным обратить внима­ние на то,
что в органической связи с указанными про­цессами в развитии права во все
большей мере раскры­вается его исконная природа и историческое предназна­чение.
И это выражается в довольно четком объективном критерии, заключающемся вместе,
которое занимает позитивное право в системе регуляторов внешних, прак­тических
отношений — средств решения «по праву» возникающих на их основе
жизненных ситуаций.

Коренной вопрос здесь: каково место и роль того или иного
социального регулятора — обычаев, морали, зако­на и суда, религиозных догматов,
иных идеологических или даже философских постулатов — в общей системе
социальной регуляции, когда требуется решение жизнен­ных ситуаций «по
праву»? Реализуется ли, как это оп­ределила сама история [П. 6. 1],
тенденция, в соответ­ствии с которой доминантой в социальной жизни все бо­лее
становится позитивное право? Причем так, что в ответ на требования
развивающейся цивилизации раскры­ваются и особенности права, обусловленные
требования­ми естественно-правового порядка, и логика «самого» пра­ва,
заложенные в нем потенции?

При рассмотрении сложных процессов становления и развития
философии права, неизменно опирающейся на

реальные процессы в позитивном праве, пусть этот объ­ективный
критерий будет постоянно в поле нашего зрения.

Нужно только учитывать своеобразие существующих в мире
юридических систем, их принадлежность к тем или иным «семьям»,
юридическим типам. В том числе и значительный удельный вес в современном мире
систем традиционного, неотдифференцированного юридическо­го типа, в которых,
как мы увидим, происходят не толь­ко процессы обособления юридических
критериев, их приспособления к требованиям современного общества, но и процессы
консервации традиционных начал или даже превращения неюридических принципов и
норм под при­крытием современных правовых форм в приоритетный, доминирующий
социальный регулятор (коммунистичес­кое право).

2. Переход к последовательно демократическим, либеральным
цивилизациям, демократическое переуст­ройство общества и философия права. Теперь
— самый знаменательный факт, который предопределил в соответ­ствии с
требованиями цивилизации развитие права и фи­лософское его осмысление. Этот
факт относится к совре­менному времени, открытому эпохой Просвещения, и со­стоит
в том, что стержнем, духовно-интеллектуальным нервом правового прогресса,
происходившего в челове­ческом обществе в XVIII—XX вв., стала философия
гуманистического   права.

Предпосылки этого доминирующего направления раз­вития
философско-правовой мысли возникли еще в ан­тичности и в христианстве (в других
однопорядковых по общечеловеческим ценностям религиях). Но как особая,
самостоятельная и высокозначимая область знаний фило­софия гуманистического
права является одним из значи­тельных духовно-интеллектуальных выражений самого
крупного, поистине великого в истории человечества пе­релома — перехода от
традиционных к последовательно демократическим, либеральным цивилизациям,
европей­скому Возрождению и его кульминации — эпохе Просве-

450

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

451

щения,
формирования свободной рыночно-конкурентной экономики и связанного со всеми
этими процессами де­мократического переустройства человеческого общества.

Решающая основа указанных глобальных процес­сов — переход от
традиционных (властно-силовых) к пер-соноцентристским цивилизациям, который, по
утверж­дению А. С. Ахаезера, представляет собой общую, гло­бальную,
всеисторическую закономерность развития ци­вилизаций, — процесс
«исключительной трудности», в ходе которого каждый народ открывает
«какую-то тайну человеческой истории, расплачиваясь за это громадными
жертвами, а порой и гибелью»1.

Непосредственной предпосылкой формирования гума­нистической
философии права стало демократическое переустройство общества, которое в своем
исторически-первичном виде реализовалось в конце XVIII в., во-пер­вых, в
конституционно-правовых принципах Французс­кой буржуазной революции,
кодификации гражданского права и, во-вторых, в североамериканской демократичес­кой
государственности.

Оба только что упомянутые исторические сверше­ния
представляют собой две связанные между собой сто­роны начавшегося процесса
утверждения в обществе важ­нейшего элемента последовательно демократических,
либеральных цивилизаций — глубоких демократических и гуманистических правовых
начал в жизни общества.

1
Ахагзер А. С. Россия: исторический опыт. М., 1991. Т. 1. С. 332—333. Весьма
симптоматично, что идея общего глобального перехода чело­вечества к
последовательно демократическим (либеральным) цивили­зациям, как говорится, «висит
в воздухе», находит в различных теоре­тических построениях и словесных
формулировках признание многих мыслителей. Она, как мне кажется, быть может,
под несколько иным углом зрения, в иных ракурсах представлена также во взглядах
А. Бергсона о «закрытом» и «открытом» обществах, особенно в
его воз­зрениях на демократию, которая «приписывает человеку нерушимые
права», причем так, что в каждой фразе Декларации прав человека слышен
протест, «вызов, брошенный какому-то злоупотреблению» (см.: Бергсон
Л. Два источника морали и религии. М., 1994. С. 305, 306). По всем данным,
приведенные суждения вполне распространимы на раз­граничение культур на
социо(системо-)центристские и персоноцент-ристские (об этом речь впереди), на
ряд других философских и поли­тических разработок последнего времени.

Обратимся теперь к центральному звену, которое определило
содержание, смысл и значение философии гуманистического права. Оно основано
непосредственно на возрожденческой культуре, на идеалах и ценностях эпохи
Просвещения.

3. Центральное звено. О философских взглядах Им­мануила
Канта. Временем формирования философии права как закономерного итога развития
философской мысли и правоведения (опирающегося на реальные процессы пра­вового
развития) стала философско-политическая вершина и кульминация возрожденческой
культуры — эпоха Про­свещения. Соответственно этому и философское кредо
Просвещения, его мирозданческий смысл — Свобода — вы­ступила в качестве самой
сути, центрального звена фи­лософского обоснования права.

Причем свобода не в усложненных, умозрительных
характеристиках (таких как «познанная необходимость»), а в реальном,
как этого требовала эпоха, в строгом, об­щепринятом понимании, согласующемся со
здравым смыс­лом и простым человеческим опытом. То есть как способ­ность или
возможность выбора по своему собственному усмотрению, поступать сообразно своей
воле и своему интересу, а не по воле и интересу «другого», тем бо­лее
не по воле и интересу внешней властной силы, по­литической, государственной
власти, хотя бы в них и при­сутствовала «познанная необходимость».

Но если исходный пункт в понимании свободы обще­значим, то
дальше, вслед за общезначимым пунктом, в понимании свободы можно видеть
широчайший спектр — от «произвола просвещенного правителя» и
бескрайней вольницы толпы до «свободного часа» военнослужащего и
минут свободной любви раба и рабыни.

Именно поэтому столь важна философская характе­ристика
свободы, которая, опираясь на общезначимое ее понимание, наполнила бы эту
категорию глубоким чело­веческим смыслом. Тем смыслом, которому принадлежит
ключевая роль в философии права.

452

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

453

Обращаясь
к тем определениям свободы, которые (на основе культуры Возрождения, и прежде
всего эпохи Просвещения) провозгласили великие просветители — Ф. М. Вольтер, Ш.
Монтескье, Д. Локк, другие мыслите­ли-гуманисты, выработаны философской мыслью
и обра­зуют важнейшие характеристики самой мировоззренчес­кой основы философии
права, хотелось бы привлечь вни­мание к тем сторонам воззрений великих
мыслителей, философов-классиков на право1, которые (при всем оби­лии
литературных комментариев на этот счет), на мой взгляд, не всегда получают
должную оценку и даже точ­ную констатацию.

При этом из идей философов-классиков — таких, как Кант,
Гегель, Шеллинг, Фихте, — представляется важ­ным сообразно философским основам
данной работы вы­делить первое из названных имен — имя Канта2.

Почему Канта? И почему — как уже отмечалось ра­нее [III. 10.
3] — философские взгляды этого мыслителя, вместе со взглядами русского
правоведа И. А. Покровско­го, образуют важнейшие, определяющие стороны фило­софской
основы настоящей работы в целом?

При ответе на эти вопросы необходимо для начала заметить,
что именно «Кант оказался первым из немец­ких мыслителей, который
определил право не просто через понятие юридической свободы, но через понятие
свободы именно в философском смысле»3. А это, в свою очередь, объясняется
по крайней мере двумя причи­нами.

Во-первых, основательностью философских взгля­дов этого родоначальника
немецкой классической фило­софии, явившихся основой философской революции,
свершившейся на пороге и в начале XIX в. и представ­лявшей в области
философских знаний своего рода «ко-перниковский переворот». Обратим
внимание — «тсопер-ииковский переворот» То есть именно то (и об этом
прямо писал философ), что соответствует требованиям естественно-технических
наук, образует кредо философ­ских взглядов Канта, в том числе и на право, и что
как раз — вслед за философией — именно сейчас необходи­мо правоведению.

Во-вторых, глубина и ценность философских взгля­дов Канта на
право обусловлена и тем, что его творче­ство выпало на период самого крупного
качественного перелома в истории человечества, когда историческая ситуация
«взорвалась» и начался реальный и уже нео­братимый переход от
традиционных к последовательно демократическим, либеральным цивилизациям — пере­ход,
ознаменованный глобальным революционизирующим влиянием на духовную и социальную
жизнь людей Фран­цузской революции1.

В противовес получившему широкое хождение, осо­бенно в
обстановке господства марксистской идеологии, изречению Маркса о том, что
философию Канта можно считать «немецкой теорией Французской
революции»2, концепция Канта должна ставиться в соответствие вовсе не с
немецкой, а с эпохальной, общеевропейской полити­ческой тенденцией3. С учетом
ранее изложенных сообра­жений есть основание сказать определеннее: учение Кан-

1              Подчеркивая
великое значение в утверждении идей свободы мыслите­

лей эпохи Просвещения, не будем все же забывать о том, что
«богат­

ство мировой цивилизации в правовой и политической теории и
практи­

ке создавалось разными народами на протяжении
тысячелетий» (см.:

Ершов Ю. Г. Философия права (материалы лекций).
Екатеринбург, 1995.

С. 33).

2              Достойно внимания то обстоятельство, что
кантовские подходы к

свободе и праву начинают находить все большее признание в
юриди­

ческой литературе (см.:  Лившиц Р. 3. Теория права. М,,
1994. С. 51;

Общая теория права и государства / Под ред. В. В. Лазарева.
1VL, 1994.

С. 29—30).

3              Баскин Ю. Я, Очерки философии права.
Сыктывкар,  1996. С. 17.

1              По справедливому мнению Ю. Хабермаса, именно
Франция является

страной, которая воплотила главную линию сознательного
историчес­

кого развития — благодаря революции избрала для мира
демократи­

ческую культуру и вследствие этого «буржуазные
революции, имев­

шие место ранее, а именно: голландская, английская,
американская,

только благодаря французской революции обрели свой облик в
каче­

стве революций» (см.: Хабермас Ю. Демократия. Разум.
Нравственность.

М., 1995. С. 62).

2              Маркс К. Соч. Т. 1. С. 88.

^См.: Соловьев Э. Ю, И. Кант: взаимодополнительность морали
и права. М.: Наука, 1992. С. 39.

454

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

455

та,
в том числе его взгляды на право, на политическое и правовое устройство
общества, вполне могут претендо­вать на то, чтобы они были признаны
основополагающи­ми идеями, заложившими философские основы последова­тельно
демократических, либеральных цивилизаций, при­том заложившими основы, в эпоху
которых после Фран­цузской революции реально вступило человечество1. Кант,
территориально отдаленный от Французской революции в европейском пространстве,
в своем легендарном «кениг-сбергском затворничестве»2 осмыслил
впечатляющие по­следствия революции на основе своего критического ме­тода,
«чистых категорий», позволивших обрисовать кар­тину мира, в том числе
и по правовой проблематике, в соответствии с просвещенческим мировоззрением в
иде­альном, истинно человеческом виде3. И именно это (вме­сте с
«коперниковским» подходом), как ни парадоксаль­но, и сделало взгляды
Канта по правовым вопросам ост­ро актуальными и в настоящее время — время
перехода человечества в третье тысячелетие христианской эры, время, когда
развитие последовательно демократических, либеральных цивилизаций потребовало в
контексте об­щего мирового развития науки нового осмысления и прак­тической
реализации высоких идеальных представлений о праве — праве человека.

Наряду с обоснованием свободы как феномена «при­роды»,
сразу же обратим внимание на главный пункт в такого рода определениях,
основанных на философии

Канта и по ряду характеристик уже отмеченных в пред­шествующей
главе. Это: понимание свободы как основопо­лагающего элемента бытия каждого
отдельно го человека, источника его творчества и инициати­вы, перевода его
деятельности в созидательную актив­ность] а отсюда и определение свободы как
источника восходящего развития человечества1.

Именно с таких философских позиций и стало не­преложным, что
свобода «дана» людям самой природой, она, если угодно, — «божий
дар», вселенское открове­ние, одно из самых высоких проявлений
человеческого естества, сути того уникального, что характерно для человека как
высшего создания Вселенной. И в этой связи именно она, свобода, особенно в условиях
утверждения последовательно демократических, либеральных цивили­заций, выражает
смысл человеческой жизни, ее пред­назначение, самое значительное, что может и
должно дать людям действительное счастье, жизненное удовлет­ворение.

Почему? Ответ на этот вопрос на удивление прост. Потому что
человек, который неизменно остается суще­ством биологического порядка (единицей
из «зоологичес­кого мира», частичкой организованных сообществ живых
организмов), одарен самым поразительным и великим из того, что способна
породить Вселенная, — разу­мом.

1              X.
Оберер пишет, что Кант не только использовал терминологию и

«фактуру» правовых идей Гоббса, Локка, Юма,
Монтескье и особенно

Руссо, но и принял многие социально-философские идеи
Французс­

кой революции (см,:   Oberer H. Zur Fruhgeschichte der
Kantischen

Rechtslehre //  Kant-Studien. B. 1973. Jg.
64. H. 1).

2              По словам Э. Ю. Соловьева, «само его
(Канта. — С. А.) легендарное

«философское затворничество» было не чем иным, как
попыткой (и

притом успешной) оградить себя от прусского провинциализма и
стать

кабинетно открытым  по отношению к «мировой эпохе»
(см.:   Соло­

вьев Э. Ю. И. Кант: взаимодополнительность морали и права.
С, 5).

3              «Эпоха Канта — эпоха Просвещения,
которому Кант придает новую,

обогащенную самокритикой разума, историческую форму»
(см.: Ойзер-

ман Т. И. Этикотеология Канта и ее современное значение //
Вопросы

философии. 1997. № 3. С. 111).

1 Такой подход к свободе продолжен и Гегелем. И самое
существенное здесь заключается в том, что, по Гегелю, право относится к
объектив­ному духу — форме реальности, к «…порожденному духом миру, в
котором свобода имеет место как наличная необходимость» (см.: Ге­гель Г.
Ф. В. Философия духа // Энциклопедия философских наук. М., 1977. С. 406).
Добавим сюда и то, что именно Гегель выделил мысль Канта о том, что
«прирожденное право только одно-единственное: свобода… — единственное
первоначальное право, присущее каждому человеку в силу его принадлежности к
человеческому роду». «Прирож­денное» — значит данное самой
природой. И Гегель говорит: «Такое понимание свободы — «большой шаг
вперед», ибо свобода — это «вы­сочайшая вершина, которой ни на что не
приходится глядеть снизу вверх, так что человек не признает никакого
авторитета, и ничто, в чем не уважается его свобода, его не обязывает»
(см.: Гегель Г. Ф. В. Соч. М., 1935. Т. XI. С. 444).

456

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

457

А
разум по своей сути и есть свобода; свобо­да — его, разума, неотъемлемые и,
если угодно, само собой разумеющиеся проявление и атрибут. Разум, по­скольку он
не является одним лишь инструментом одно-вариантных биологических импульсов и
страстей, «зовом» подсознания, поскольку он не замкнут всецело на них
(что также нельзя упускать из поля зрения), как раз и представляет собой
способность сделать собствен­ный выбор, решать жизненные проблемы самому. И
значит — способность выйти за пределы жестких, им­перативных, непререкаемых
природных порядков и за­висимостей, принимать решения по своему усмотрению,
руководствуясь идеальными представлениями, принципа­ми, началами, в том числе,
к счастью, высокими ду­ховными идеалами, относящимися к основополагающим
моральным ценностям внутреннего духовного мира чело­века.

И еще одно соображение, прямо выводящее «про­блематику
разума» на право. Ведь разум в только что обрисованных характеристиках (и
прежде всего по ме­ханизмам перевода свободы в активность, в творческую
созидательную деятельность человека) — источник не только радостного, светлого
и возвышенного в жизни людей, но и по своим теневым сторонам, особенно в слу­чаях
его прямой подчиненности биологическим импуль­сам и страстям, «зовам»
подсознания, — источник того, что находится на самой грани негативного в нашей
жиз­ни, а подчас и прямо равнозначно злу и бесовщине: про­изволу, своеволию,
бесчинствам и насилию. Всему тому, что выражается в «полном
антагонизме», столь неотвра­тимо конструктивном в условиях свободного
общества и одновременно — страшном и гибельном.

Потому-то (и именно тут раскрывается величие кан-товской
мысли) «сам» разум ввиду указанной и тоже все­ленской опасности не
может не упорядочить себя, не может не породить такую истинно человеческую
свобо­ду, которая находит свое выражение в институте своего

строгого и точного «определения границ» и
«обеспечения». То есть в праве.

Ибо именно право по своей исходной сути представ­ляет собой
образование из жизни людей, которое логичес­ки и исторически предназначено быть
институтом, призванным реализовать свободу — свободу каждого че­ловека,
придавать ей определенность и обеспеченность (а также согласованность со
свободой всех других инди­видов), а отсюда — человеческое содержание, истинно
че­ловеческую ценность.

Вот и получается, что праву (притом сообразно са­мой его
логике) уготована роль верховного, высшего ре­гулятора в обществе. И это в
соответствии с требования­ми социальной жизни на известной стадии развития ци­вилизации
«ведет» к такому состоянию общества, когда неизбежно должен
восторжествовать принцип верховен­ства права: его безусловно доминирующая роль
в облас­ти внешних, практических отношений людей, его моно­полия при
рассмотрении ситуаций, требующих реше­ний «по праву».

Слов нет, юридическая система, существующая в обществе,
регулирует всю сумму складывающихся в нем общественных отношений во всем их
многообразии, исто­рической и ситуационной специфике.

При этом, вполне понятно, в юридических установ­лениях и
практике их применения находят выражение разнообразные основания и условия
жизнедеятельности данного сообщества, прежде всего экономические, хо­зяйственные
(что стало доминирующим постулатом марксистской коммунистической доктрины,
придавшей всепоглощающую значимость воздействию на право «эко­номического
базиса»). Велико и прямое персональное или узкогрупповое воздействие на
право людей, наделенных властью и способных в силу этого превратить юридичес­кую
систему в инструмент власти, средство решения иде­ологических задач.

Но при всем при том, не упуская из поля зрения ни один из
экономических, политических, этнических и иных

458

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

459

факторов,
воздействующих на позитивное право, учиты­вая при этом значительную зависимость
юридических ус­тановлений и практики их применения от произвола вла­сти,
диктата идеологии, личностно-группового произво­ла, принимая во внимание все
это, следует все же при истолковании феномена права исходить в первую очередь
из философского его видения. Из того исторического (в известном смысле —
мирозданческого) предназначе­ния права, которое состоит в конечном итоге в утверж­дении
в жизни людей свободы каждого человека в ее глубо­ком, истинно человеческом
смысле и значимости1.

Надо заметить, что с конца XVIII — первых десяти­летий XIX
в. начался относительно долгий, многоступен­чатый, порой мучительный процесс
обретения складыва­ющейся философией права необходимых для нее матери­алов с
«юридической стороны», накопления в реальной действительности
правовых данных — конструкций и ин­ститутов, объективно, в силу логики жизни
адекватных существу указанных философских разработок.

Здесь уместно напомнить ту принципиально суще­ственную черту
философии права как науки, в соответ­ствии с которой ее исходные философские
идеи нахо­дятся в единстве и во взаимодействии с развитием «са­мого»
права. И, кстати, изложенные весьма существен­ные философские положения,
связанные с философски-

1
Приведенные определения свободы, построенные на воззрениях Кан­та, могут быть
дополнены суждениями других великих мыслителей.

Здесь, на мой взгляд, прежде всего следует сказать о
взглядах по рассматриваемому вопросу Шеллинга. И в них, во взглядах Шеллинга,
есть ключевой пункт, который нельзя упускать из поля зрения. Если позитивное
право через свое предназначение — «сохранять границы и обеспечивать»
— становится необходимым для свободы, дающей про­стор «постоянному
антагонизму», то оно не может быть случайным, неустойчивым и зыбким, не
преграждающим произвол эгоистических влечений и не зависящим от какой-либо иной
объективной необходи­мости. Вот что пишет на этот счет Шеллинг: «Для самой
свободы необ­ходима предпосылка, что человек, будучи в своем действовании сво­боден,
в конечном результате своих действий зависит от необходимос­ти, которая стоит
над ним и сама направляет игру его свободы… По­средством моего свободного
действования для меня должно возник­нуть также нечто объективное, вторая
природа, правовое устройство» (см.: Шеллинг Ф. В. Соч. В 2 т. Т. 1. С.
458).

утонченным пониманием свободы, вовсе не предопреде­лили еще
того, в общем, закономерного (но зависимого от правового материала) их развития,
которое привело в конечном итоге к формированию философии права в ее
современном виде, т. е. в виде философии гуманистичес­кого права.

4. Персоналистические философские взгляды. Воз­рождение и
его кульминация — Просвещение, разработ­ки философов-классиков, прежде всего
Канта, заложи­ли исходные основы такой социальной и правовой куль­туры, которая
поставила в центр общественной жизни, и прежде всего в центр мира юридических
явлений отдель­ного, автономного человека — персону.

Но — заложили именно «основы», далеко не всегда и
не во всем утверждавшиеся в научном и общественном мнении, в жизненной
практике, тем более — в реальной правовой жизни. Потребовалось почти столетие,
прежде чем были предприняты научные разработки, с необходи­мой понятийной
строгостью обозначившие новый высо­кий статус личности (персоны).

Выдающуюся роль в таких разработках сыграла рус­ская
философия. И в первую очередь — замечательный русский философ Н. А. Бердяев. Он
писал: «Священно не общество, не государство, не нация, а человек», и
до­бавлял: принцип личности — «принцип личности как выс­шей ценности, ее
независимости от общества и государ­ства, от внешней среды»1.

Впрочем, досадно, что именно Н. А. Бердяев, наряду с идеями
персонализма обосновавший как никто другой божественную природу свободы,
имеющей, как мы виде­ли, ближайшее отношение к праву, придавал остро не­гативное
звучание всему тому, что сопряжено с лега­лизмом и «законничеством»2.
Тем более что во взглядах Н. А, Бердяева есть глубокие суждения об
ограниченности демократии в ее упрощенном понимании и о том, что

1              Бердяев
Н. А. Самопознание. М.,  1991. С. 104, 226.

2              Там же. С. 89, 136.

460

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

461

отвлеченно-демократическая
идеология сняла ответствен­ность с личности, с духа человеческого, а потому и
лиши­ла личность автономии и неотъемлемых прав»1.

Попутно следует заметить, что эта беда коснулась не только
философов, но и других обществоведов, в том числе — как это ни странно — самих
правоведов. Даже такой видный правовед, как Б. А. Кистяковский, говорит о
миссии права в знаменитых «Вехах» со многими ого­ворками, как бы
извиняясь, относит право к «формаль­ным ценностям», уступающим
«нравственному совершен­ству» и «личной святости»2, а на
перспективу приветствует соединение права с социалистическими порядками3 (что в
первые же дни Октябрьского переворота 1917 г. и сразу же с иными, жуткими реалиями и оценочными знаками, было продемонстрировано большевиками-ленинцами).

В этом отношении на должной высоте (опережающей
господствующую философскую мысль) оказались сужде­ния ряда передовых русских
правоведов-цивилистов, и прежде всего правоведа-мыслителя И. А. Покровского. Он
так же, как и Н, А. Бердяев, обосновывал идею персо­нализма, но в отличие от
него, что особо существенно, поставил эту идею в прямую связь с правом, с
понимани­ем его уникальных достоинств. И. А. Покровский пишет, что основное
значение в поиске «верховной идеи», «ко­торая могла бы
ориентировать нас в нашей оценке всех отдельных правовых норм», имеет та
раскрытая в лите­ратуре антиномия, которую можно обозначить как «про­тивоположность
между персонализмом и трансперсонализмо м»4. А потому, продолжает И. А.
Покровский, «нравственный прогресс может быть только делом индивидуальной
свободы, и высшим назна­чением права может быть лишь создание такого социаль­ного
порядка, в котором эта творческая свобода находила

1              Бердяев
Н. Л. Философия неравенства. Письма к недругам по социаль­

ной философии. М., 1970. С. 212.

2              Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции.
1909. С. 101.

3              См.: Кистяковский Б. А. Социальные науки и
право. М.,  1916. С. 579.

4              Покровский И. А. Указ. соч. С. 77.

бы себе наилучшие условия для своего осуществления»1.
Более конкретный и яркий вид противоположность меж­ду этими двумя воззрениями,
заключает правовед, при­обретает «в известном вопросе о взаимоотноше­нии
между личностью и государств ом с точки зрения пределов власти это­го
последнег о»2.

На мой взгляд, упомянутое выше отношение к пра­ву как к
«легализму», а отсюда и ущербность в понима­нии философии права,
стало в немалой степени продук­том обожествления гегелевских схем и в не
меньшей ме­ре — эйфории социализма, точнее, социалистических ил­люзий,
охвативших Россию и другие страны в конце XIX — начале XX в. (к счастью, такая
эйфория из числа упомянутых русских мыслителей миновала И. А. Покров­ского, а
также ряд других передовых русских правове­дов, например, В. Н. Дурденевского).
Только кровавый ужас братоубийственной гражданской войны в России, а затем
советского тоталитаризма 20—50-х гг., взращенного на насильственно внедряемых
социалистических представ­лениях, привел во второй половине XX в. к распаду со­циалистических
иллюзий и верований, к краху философ­ских основ коммунистической идеологии.

Известную завершенность (на данное время) фило­софским
взглядам на свободу как мировоззренческую ос­нову философии права придала
современная теория ли­берализма (неолиберализма). В контексте разработок
пер-соналистической философии, получившей вслед за раз­работками русских
мыслителей значительное распрост­ранение на Западе3, идеалы свободы
конкретизированно раскрылись в идее правозакоппости — центрального, оп­ределяющего,
как видно теперь, звена современной ли­беральной теории, сочетаемого с идеей
человеческой со­лидарности (а также гуманистической философии пра-

1              Покровский
И. А. Указ. соч. С. 78.

2              Там же.

3              См.: Мунье Э. Персонализм. М., 1992.

462

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

463

ва),
да и всей, смею думать, последовательно демокра­тической, либеральной
цивилизации с ее идейной, ду­ховной стороны. По справедливому замечанию Ф.
Хайе-ка, «концепция правозаконности сознательно разрабаты­валась лишь в
либеральную эпоху и стала одним из ее величайших достижений, послуживших не
только щи­том свободы, но и отлаженным юридическим механиз­мом ее
реализации»1.

5. В потоке событий. Революция и право. Развитие
философско-правовых взглядов, их вхождение в жизнь, огранка, восхождение на
новые, более высокие ступени сопровождалось «своим», развивающимся временем,
ког­да происходило становление, формирование и упроче­ние свободного
гражданского общества, его демократи­ческих институтов, права.

Характеризуя же саму механику соединения юри­дических и
философских знаний, нужно постоянно дер­жать в поле зрения то существенное
обстоятельство, что право по своей основе — институт практического порядка,
функционирующий в самой гуще жизни, а пра­воведение — наука по своей основе
технико-прагмати­ческая.

С этих позиций важно видеть и то, что, прогремев набатом в
годы демократических революций, прежде всего Французской, идеи свободы не сразу
нашли достаточно полное и развернутое выражение в действующем праве стран,
вставших на путь демократического развития. И не сразу, надо добавить,
складывающаяся на основе идей свободы система философских взглядов обрела свой
дос­таточно определенный облик, выступила в качестве гу­манистической
философии.

И в этой связи примечательно то, что История тут же вслед за
счастливыми мгновениями озарения, герои­ки и славных свершений демократических
революций (увы,  во многом наносных,  иллюзорных)  преподнесла

Хайек
Ф. Дорога к рабству // Вопросы философии. 1990. № 11. С. 128.

людям горькие уроки, продемонстрировав, наряду со всем
другим, противоречивость и глубокую порочность самого феномена
«революция».

Пожалуй, самым жестоким уроком для демократии в славное
героическое время первых буржуазных револю­ций стало то обстоятельство (весьма
существенное для понимания миссии права), что лозунги свободы, даже получившие
превосходное воплощение в словесных фор­мулах исторических документов —
декларациях, консти­туциях и в сентенциях ряда властителей дум той поры, таких,
как Жан-Жак Руссо, — сами по себе не только не обеспечивают фактическую
реализацию свободы на практике, но и, к несчастью, служат каким-то стимулом и
чуть ли не безотказным оправданием, индульгенцией для бесчеловечных кровавых
дел, революционных драм.

Такой драмой еще в обстановке восторга, вызванно­го
Французской революцией, стала страшная якобинская диктатура, показавшая, что лозунги
«идеального госу­дарства», «власти народа», «свободы и
братства», причем сопровождаемые практикой свободных выборов, могут
прикрывать жесточайшее своеволие вождей — вожаков толпы и стихии. И именно эти
годы сделали еще более очевидным тот неумолимый «социальный закон»
(он, ка­жется, так и не дошел до ума людей на опыте предше­ствующих
революционных сломов), что всякая револю­ция неотделима от насилия. Насилия в
крайних своих значениях, не только допускающего, но предполагаю­щего прямое
уничтожение человека — людей, объявля­емых без юридических процедур и
правосудия «врага­ми», «бандитами»,
«террористами» «контрреволюционе­рами» и т. д. Насилия тем
более страшного, что оно, при­крытое героикой и революционным восторгом,
благооб­разными формулами и фанатизмом, глубоко проникает в недра общества и
уже в последующем долго-долго дает о себе знать.

Революции поэтому, сколь бы ни были значительны их причины,
объявленные цели и романтически обаятельна революционная героика, всегда
жестоко бьют по людям,

464

Часть III. Фшюсофско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

465

нередко
прежде всего — по своим верным сынам и слу­жителям (отсюда и знаменитая формула
о том, что рево­люция «пожирает своих детей»).

Судя по всему, кровавая якобинская диктатура в те далекие
годы не поколебала общего революционного на­строя, порожденного революцией,
долгое время воспри­нималась как некоторая вроде бы вполне оправданная издержка
бурных революционных событий, проститель­ная для фанатов-революционеров. Тем
более что в то и в последующее время работал, казалось, чуть ли не един­ственный
институт, будто бы обеспечивающий незыбле­мость демократии, — свободные выборы.
И, пожалуй, только в нынешнее время, в XX—XXI вв., когда идеоло­ги наиболее
жестоких в истории человечества коммунис­тических режимов открыто называли
якобинцев своими прямыми предшественниками, стало ясным, как чудо­вищный монстр
революционного насилия и террора вор­вался в жизнь людей и затаился в ожидании
новых жертв и потрясений.

Другой урок того же времени — это имперское прав­ление во
Франции тех лет. И здесь под обаянием револю­ционных лозунгов и революционной
эйфории в жизнь об­щества наряду с рядом позитивных сторон (издание Граж­данского
кодекса — одна из них) вошли как бы родные сестры бескрайней революционной
диктатуры — «рево­люционная война» и «империя».

До настоящего времени мы еще не осознали с необ­ходимой
ясностью то существенное обстоятельство, что революция — это не что иное, как
известным образом облагороженная война, война за власть и ее удержание,
осуществляемая теми же средствами, что и всякая война (с той лишь разницей, что
это война внутри страны). А война в свою очередь — не что иное, как беспощадное
вооруженное насилие, насилие в крайних своих значени­ях, т. е. с уничтожением
людей, в том числе неизбежно невооруженных и непричастных людей, — террор, при­том
широкомасштабный государственный террор. Ибо все обозначенные явления (и
революция, и война, и террор)

с точки зрения человеческих измерений — одинаковы,
однопорядковы. И первое, и второе, и третье одинаково построены на насилии, на
возможности прямого уничто­жения людей, убийства. И первое, и второе, и третье
равным образом могут быть отнесены к внеправовым яв­лениям — явлениям,
находящимся «по ту сторону пра­ва», — там, где господствует хаос
произвола, беспре­дельное бесчинство и своеволие (оправдываемые при осо­бых
переломных исторических обстоятельствах только так, как может быть оправдана
неотвратимая стихия).

И если ныне индивидуальный и групповой террор, кажется,
получает всеобщее осуждение, то до нашего сознания никак не доходит тот факт,
что другие родные сестры террора — революция и война — также имеют
террористическую природу и достойны не менее суро­вых оценок.

Наполеоновские войны, потрясшие Европу в начале XIX в., хотя
и проходили под знаком обаяния лозунгов и романтической атмосферы Французской
революции, с другой стороны — в какой-то мере легализовали практи­ку
захватнических войн и повлекли чудовищные жерт­вы, в противовес ценностям
возрожденческой культуры реанимировали средневековые стандарты традиционного
общества, низвели лишение человека жизни до некой «просто потери».

Другая беда, происшедшая вслед за славными рево­люционными
свершениями конца XVIII в., — это воца­рившаяся в годы наполеоновского
правления империя. И опять-таки здесь надлежит высказаться по одному из общих
вопросов обществоведения. Суть вопроса в том, что власть, опирающаяся на
насилие, легализованное рево­люцией, тем более в обстановке победоносных револю­ционных
войн, неизбежно превращает ее в могуществен­ную авторитарную силу, которая в
условиях обширных многонациональных территорий приобретает имперский облик с
имперскими тенденциями и атрибутами власти. А отсюда еще одно несчастье (быть
может, самое страш­ное, роковое, непосредственный источник всех других

466

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

467

бед)
— пришествие и воцарение среди населения импер­ского державного сознания,
превращающего людей из гордых граждан, свободных и ответственных личностей в
послушных подданных, безропотно оправдывающих на­силие и государственный
террор, готовых переносить бес­правие и унижение во имя сознания имперского
вели­чия, своего превосходства над другими людьми и крох завоеванных богатств.

Если подходить к послереволюционной поре, вылив­шейся в
наполеоновское правление, с более широкими социальными мерками, то отчетливо
можно различить те глобальные негативные процессы, которые может вызвать
свобода, рождаемая революцией. Это — гигантс­кое, неконтролируемое усиление
власти, ее террористи­ческие нравы, беспредельные самоуправство и бесчин­ства,
формирование громадных (имперских) государствен­ных конгломератов, вновь
бросающих людей в условия унижения, полурабства, «сладостного
бесправия».

Выпущенные «на волю» в условиях свободы, даже при
функционировании порядков свободных выборов, демоны власти, идеологические
фантомы и сделали не­избежной во Франции, в других европейских странах че­реду
сменяющих одна другую полос реакции, реставра­ций, «новых
наполеонов», войн, революционных потря­сений1.

1
И еще одно общее соображение на тему революции и насилия. Один из выдвинутых
революционной бурей постулатов, поддерживаемых мыслителями эпохи Просвещения, —
это постулат о неизбежности насилия в обстановке, когда у народа нет иного
способа «свергнуть тирана».

С позиций сегодняшнего дня очевидна уязвимость и, пожалуй,
даже упречность, трагическая опасность приведенного постулата. Насилие, даже
использованное против тирана, заряжается импульсом допусти­мости насилия
вообще, возможности его использования во имя каких-то идеалов. И надо сделать
все-все-все, чтобы преодолеть его в суще­ствующих юридических формах. Во всяком
случае, насилие «против тиранов» может быть как-то признано в
традиционном обществе, при­том признано относительно допустимым только при
несовершенстве юридической системы, неспособной обеспечить смену власти, и
невоз­можности легально добиться такого совершенства.

Насильственное устранение тирана и при указанных
обстоятельствах может быть социально оправдано (под углом зрения права в
широком

Конечно, все это — уроки. Но они ничего не стоят, если из
них не делаются надлежащие практически зна­чимые выводы.

И вот из всех невероятной сложности хитросплете­ний
исторических событий, последовавших вслед за Фран­цузской революцией, наиболее
важными, непреложны­ми представляются, по крайней мере, три вывода, име­ющие
ближайшее отношение к теме настоящей работы.

Во-первых, это то, что дух свободы, ее значитель­ность для
человека, для будущего всего человечества со времен знаменитых американских и
французских декла­раций и конституций оказались в конечном итоге все же
неуничтожимыми; они при всех ужасающих минусах и издержках стали выражением,
знаком и символом чело­веческого прогресса, спасения и благополучия людей.

Во-вторых, при всей важности свободных выборов (всеобщих,
равных, прямых, при тайном голосовании) при формировании властных учреждений
государства они еще не обеспечивают демократического развития общества; при
известных же исторических и ситуационных услови-

смысле)
только так, как может быть оправдана неподконтрольная разу­му стихия или самый
крайний случай, да притом с таким непременным последствием, когда происходит не
простая «смена лиц» на властвую­щих тронах, а наступает конец
порядку, когда судьба общества зависит от одной лишь «смены лиц». И
когда в соответствии с этим все участву­ющие в такого рода акции
лица-революционеры не становятся властву­ющими персонами (при таком, увы,
обычно принятом повороте событий в системе властеотношений все вскоре
возвращается на круги своя), а навсегда покидают область жизни, где
господствует власть, или отдают себя в руки демократического правосудия,
действующего на основе международно признанных юридических установлений при
безуслов­ном доминировании неотъемлемых прав человека.

Впрочем, только что высказанные соображения о насилии и тира­нах
— не более чем умозрительные соображения, отдающие к тому же некой
романтической мечтательностью. Жизненная практика еще ни разу не
продемонстрировала примера, когда бы бескорыстные ре­волюционеры поступились
властью. Напротив, она повсеместно пока­зывала другое — революционные
жертвенные свершения против ти­ранов по большей части тут же перерастали в
разгул стихии, массо­вое истребление людей, захват имущества, — те
«революционные акции», в осуществление которых тут же включались люди
из крими­нального мира и которые неизменно завершались пришествием рево­люционеров
и их попутчиков к вершинам власти.

468

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

469

ях
свободные выборы (плебисциты, референдумы) — да к тому же, как свидетельствуют
уже современные дан­ные, при развитии изощренных «технологий» и
безмер­ной власти денег — приводят к результатам, обратным тем, в отношении
которых строились демократические надежды и расчеты, — к установлению
диктаторских, тиранических режимов власти.

И в-третьих, более чем двухсотлетний период су­ществования
демократической культуры, рожденной Французской революцией и североамериканской
государ­ственностью, показал, что ее реальное осуществление требует (вслед за
внедрением в жизнь великих лозунгов свободы и учреждения институтов
демократической госу­дарственности) всестороннего развития позитивного пра­ва,
закона. При этом — такого позитивного права, такого закона, которые способны
глубоко и накрепко воплотить начала цивилизованной свободы (свободы «в
праве» и «че­рез право») в само бытие людей, в саму прозу жизни,
в быт и повседневную практику людского бытия и общения. То есть требует
обретения демократическими лозунгами и принципами правовой плоти: их реализации
в виде си­стемы отработанных юридических конструкций, инсти­тутов, которые были
бы способны сделать указанные ло­зунги и принципы реальностью.

6. Гражданские законы. А в этой связи — более кон­кретизированное
замечание об отмеченной ранее слож­ной диалектике развития философии права.
После того как в главных своих очертаниях сложилась философская основа
философско-юридической науки, последующее накопление интеллектуального
материала, уготовленно­го ходом Истории для философии права, происходило вслед
за все большим утверждением в жизни западноев­ропейских стран и США
демократической и правовой куль­туры, рожденной Французской революцией, а
главное — в процессе развития позитивного права как нормативно-ценностного
регулятора, в потоке многообразных собы­тий, в сложных, порой драматических
взаимосвязях по-

зитивного права с его человеческой основой — естествен­ным
правом и с властью.

Ключевым звеном в этом многосложном процессе ста­ли
гражданские законы (общее, прецедентное право в его цивилистической
значимости).

Развитие законодательства, всего комплекса инсти­тутов
позитивного права в Европе, в странах Америки, Азии в XIX—XX вв. представляет
собой пеструю, много­плановую картину, охватывающую все сферы обществен­ной
жизни — от конституционного регулирования до юри­дической регламентации
фабрично-заводских порядков, бытовых и семейных отношений. Но, спрашивается,
что все-таки может быть отмечено как наиболее важное, су­щественное, что
произошло в характере и содержании законов, во всем позитивном праве после
того, как в эпоху Просвещения в громогласных революционных до­кументах —
Декларациях, Конституциях прозвучали ло­зунги и формулы свободы, их
верховенства, неотделимо­сти от личности? И в чем должна была бы состоять мис­сия
позитивного права, чтобы придать реальность ука­занным лозунгам и общим
формулам? И не допустить те беды, которые обрушились на общество?

Такого рода вопросы тем более оправданны, что по внешним
показателям юридический быт позднего евро­пейского средневековья отличался как
раз таким макси­мально развернутым, казалось бы, предельным насыще­нием
многообразных юридических документов, регламен­тов, уставов, дотошно
регламентирующих «все и вся», что создавалось впечатление, что
возможности позитив­ного права вроде бы полностью исчерпаны.

И вот решающую роль среди законов, имевших по своему
значению эффект прорыва в праве континенталь­ной Европы, а затем и всего мира,
сыграли как раз граж­данские законы. Это — французский Гражданский кодекс 1804 г. (Кодекс Наполеона) и Германское гражданское уложение 1896—1900 гг. (а вслед за ними ряд
других граж­данских законов, таких, как швейцарский Гражданский кодекс; и, что
не менее важно, соответствующая циви-

470

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

471

листическая,
гражданско-правовая культура общего, пре­цедентного права стран
англо-американской группы).

Именно гражданские законы и в целом цивилисти-ческая,
гражданско-правовая культура — это те глав­ные факторы, с помощью которых
идеалы свободы, де­мократические и правовые ценности фактически реали­зуются в
самой материи права (конструкциях и инсти­тутах), а в этой связи — реально
воплощаются в повсед­невной жизни граждан, во всех многообразных проявлени­ях
этой жизни, и тем самым с юридической стороны обес­печивается реальное
формирование современного свобод­ного гражданского общества.

Здесь следует отметить ряд существенных моментов.

Прежде всего гражданские законы, как ничто иное, выражают
«связь времен», причем по основополагающим институтам человеческой культуры.
Ведь гражданские законы Франции и Германии, как и гражданские законы других
стран (вся цивилистическая, гражданско-право­вая культура), — это прямые
преемники одного из вели­ких шедевров культуры, заложенных в античности, —
частного права, его уникального, непревзойденного юри­дического богатства,
выраженного как в идеях частного права, так и в отточенных юридических
конструкциях, строгой и точной лексике, математически стройных фор­мулах и
классификациях. Можно с достаточной опреде­ленностью утверждать, что
юриспруденция оказалась, в сущности, единственным участком современной культу­ры,
который напрямую, по большей части чуть ли не в первозданном, готовом виде
воспринял одно из высших достижений культуры античности, выраженное в римс­ком
частном праве.

И в этой связи — еще один существенный момент. Гражданские
законы стали восприемниками таких дости­жений культуры, которые обогащены
разумом. Большин­ство древнеримских юридических формул и сентенций — не
результат сглаженной и усредненной коллективной проработки, характерной для
законодательного правотвор­чества, а плод сильного и оригинального ума. Но не
ме-

нее существенно и то, что древнеримские конструкции и
формулы стали уже после периода расцвета древне­римской правовой культуры во
II—III вв. предметом ин­теллектуальной обработки, раскрывшей их значение
«пи­саного разума», — сначала в юстиниановской системати­ке (VI в. н.
э.), а затем, спустя столетия, в проработках глоссаторов и постглоссаторов,
приведших к формирова­нию нового интеллектуально-правового шедевра — «пра­ва
университетов» средневековой Европы.

Гражданские законы в нынешнее время восприняли не просто
тысячелетиями отработанную с технико-юри­дической стороны и в этом отношении
совершенную юри­дическую материю. Они восприняли именно частное право — такую
сферу права (противостоящую праву публичному), которое со времен античности
реализова­ло свободу людей непосредственно в правовой материи и как будто
уготовано для современной эпохи. Ибо частное право — это как раз такая
юридическая сфера, которая непосредственно, напрямую воплощает достижения куль­туры,
свершения разума в области регулирования вне­шних практических отношений равных
и свободных лю­дей и одновременно не зависит от усмотрения власти. Оно, стало
быть, в демократическом обществе при достаточно развитой юридической культуре и
есть один из тех эле­ментов в праве, который позволяет юридической системе
возвыситься над властью.

Ведь частное право — «частное» не потому, что оно
касается «частной жизни», сугубо личностных, интим­ных сторон
человеческих дел и отношений (хотя оно ох­ватывает и эти участки нашего бытия),
а главным обра­зом потому, что оно юридически закрепляет равный для вех,
автономный, суверенный статус личности и свободу личности в ее, данной
личности, делах. В последующем ход изложения в этой книге еще приведет к более
под­робной (и в чем-то, быть может, неожиданной) характе­ристике частного
права, связанной с категорией чистого права [III. 13. 2]. Сейчас же важно
обратить внимание на

472

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

473

то,
что именно в частном праве возникает парадоксаль­ная ситуация, которая и делает
«право правом» — воз­вышает юридическую систему над государством, его
про­изволом.

И наконец, такая еще характеристика гражданских законов,
раскрывающая их миссию, их роль в формиро­вании и развитии современного
гражданского общества. Гражданские законы — это как раз те юридические ус­тановления,
которые, по-видимому, носят наиболее при­земленный, утилитарно-деловой
характер, они касаются всех людей страны, ежедневно, а то и ежечасно воспро­изводятся
и воспроизводятся в нашей безостановочно по­вторяющейся повседневности. Изо дня
в день, от раза к разу. И это не некий минус (как может показаться на первый
взгляд), а, напротив, гигантское уникальное пре­имущество гражданских законов,
исподволь упорно пре­вращающих свободу людей в повседневную и само собой
разумеющуюся данность. Непрерывно повторяясь, вле­зая во все закоулки нашего
человеческого бытия, граж­данские законы, как ничто другое, способны
«приручить к себе людей» — стать непреложными правилами, на­прямую
входящими в образ жизни, в повседневную дей­ствительность, в наши нравы, в саму
прозу наших жиз­ненных дел. А значит, и включить людей — всех людей! — в
атмосферу реальной, обеспеченной, цивилизованной сво-боды

В этой связи свобода людей и становится непрелож­ной
реальностью, а отсюда реальностью становится и об­щая атмосфера безусловной
недопустимости любых ее на­рушений, признания в качестве безусловных элементар­но-необходимых
условий и гарантий для осуществления свободы человека, его достоинства,
высокого статуса.

Словом, свобода человека — отдельного, автономно­го
человека! — при помощи гражданского права входит в быт, в повседневность. И
это, быть может, является наи­более надежным показателем современной
западноевро­пейской (причем персоноцентристской) культуры, того, что в жизни
общества возникла устойчивая, твердая пра-

вовая почва для практической свободы отдельного, авто­номного
человека, личности и, следовательно, для суще­ствования и развития современного
свободного граждан­ского общества.

Можно, пожалуй, утверждать, что именно граждан­ское право
воплощает в адекватной нормативно-юриди­ческой форме ту «игру
свободы», которая, по мнению Шеллинга, выражает наиболее существенную
сторону миссии права в современном обществе. Обратим внима­ние — не
«правила игры» (они выражены во всем праве), а именно цивилизованную
игру свободы, которая и рас­крывает наиболее мощные позитивные творческие, со­зидательные
силы в жизни людей. Как справедливо от­мечено И. А. Покровским,
«гражданское право исконно и по самой своей структуре было правом
отдельной чело­веческой личности, сферой ее свободы и самоопределе­ния. Здесь
впервые зародилось представление о челове­ке как субъекте прав…»1.

Франция, Германия, Швейцария, Нидерланды, дру­гие западные
страны (ряд стран других континентов — таких, как Чили), в которых утвердились
гражданские за­коны, в XIX—XX вв. прошли непростой путь развития. Путь с
периодами застоя, войн, разрухи и, что особо пагубно, с трагическими сломами в
политико-правовой жизни, ког­да в таких странах, как Германия, Италия, Испания,
во­царялись фашистские тоталитарные режимы. И все же надо видеть, что в эти
трагические годы в странах, бро­шенных в бездну фашизма, сохранялись островки
право­вой западноевропейской культуры и либеральных ценнос­тей, выраженные в
гражданском законодательстве. И вов­се не случайно поэтому так быстро, воистину
стремитель­но, состоялось в этих странах демократическое возрожде­ние — не только
вновь утвердились и заработали в опти­мальном режиме свободная
рыночно-конкурентная эконо­мика и институты парламентаризма, но и произошли но­вые
крупные перемены в праве.

1
Покровский И. А Указ. соч. С. 309.

474

Часть III. Философско-правовые проблемы

Глава 12. Два полюса

475

7.
Революции в праве. В цепи реальных событий XVIII—XX вв., ставших основой
формирования и разви­тия гуманистического права и соответствующих
философ-ско-правовых идей, есть события наиболее значительные, поворотные, обозначившие
начальную и завершающие фазы становления европейской (западной,
персоноцент-ристской) правовой культуры.

Конечно же, как уже упоминалось, решающую роль сыграла здесь
вся возрожденческая культура, эпоха Про­свещения, процесс перехода к последовательно
демокра­тическим, либеральным цивилизациям, к демократичес­кому переустройству
стран, вставших на путь модерни­зации. Все это и привело к таким крупным
переменам в политико-юридической сфере жизни общества, которые с полным
основанием можно назвать первой (антифе­одальной) «революцией в
праве» — реальным прорывом в право новой эпохи, современного гражданского
общества (права дозволительного порядка)1.

И если в эпоху Просвещения к концу XVIII — началу XIX в, в
Европе и Северной Америке произошли буржу­азные революции со всей гаммой
присущих им противо­речивых свойств, то одним из безусловно положитель­ных
последствий таких революций является как раз «ре­волюция в праве».

Основой такой «революции в праве» стали отмечен­ные
ранее социальные и политические процессы, в соот­ветствии с которыми человек
как личность начал высво­бождаться из-под рабско-крепостнических оков власти и
религиозной идеологии. Именно тогда великие просвети­тели той поры выдвинули
идеи, связывающие закон, пра­во, правосудие не только с общими этическими и
рели-

1
Сразу же оговорюсь: термин «революция» в отношении права с уче­том
сути революций в обществе, неотделимых от насилия и террора (о чем говорилось в
предшествующем изложении), используется с нема­лой мерой условности. И конечно
же, в данном случае имеются в виду не какие-то насильственные акции и даже не
сопровождающая их романтическая героика, а только то, что позволяет
использовать тер­мин «революция» в естественных и технических науках,
— скачкооб­разный переход из одного качественного состояния в другое.

гиозно-этическими началами, но и сообразно идеям есте­ственного
права с самими основами человеческого бы­тия — со свободой отдельного,
автономного человека.

Революция в праве, основанная на «духе» и идеях
Французской революции, нашла выражение в категори­ях естественных прав
человека. Причем (и это глав­ное!) из множества прав, обусловленных
разнообразными условиями и требованиями жизнедеятельности (прав не­редко
полумифических, ритуальных, иллюзорных или зависящих от конкретного состояния
общества или даже усмотрения власти), выделились именно неотъ­емлемые права
человек а, которые стали непосредственным выражением — прошу внимания! — самой
сути человеческого бытия, сокровенной основы сообщества людей — свободы во всех
ее многообразных жизненных проявлениях: свобода слова, не­прикосновенность
личности, право выбирать своих пра­вителей и др.

Достойно пристального

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ