§ 2. Виды, приемы  и объем  толкования норм уголовно-процессуального права

§ 2. Виды, приемы  и объем  толкования норм уголовно-процессуального права

18
0

В процессе применения норм уголовно-процессуаль­ного права
используются все виды и приемы толкова­ния, известные теории советского права,
причем исполь­зуются они, по общему правилу, во   взаимосвязи.   Осо-

1 В. Д. Арсеньев, Некоторые вопросы толкования и применения
советских уголовно-процессуальных норм. Тезисы докладов на межвузовской научной
конференции «Социалистическая закон­ность, толкование и применение советских .
законов», Кие*, 1961, стр! 83.

71

бенность толкования норм уголовно-процессуального права
состоит в том правовом материале, который под­лежит толкованию.

Как известно, по субъекту, толкующему правовую норму,
различают толкование легальное и, в частности, аутентическое, судебное и
доктринальное.

Легальное толкование — это толкование, исходящее от органа
власти, издавшего данный нормативный акт или, по его поручению, от другого
органа государствен­ной власти. В первом случае оно называется аутентиче­ским1.
Легальное толкование имеет такую же юридиче­скую силу, как и сам нормативный
акт. Необходимость в таком толковании возникает тогда, когда, по мнению органа,
издавшего нормативный акт, последний содер­жит какие-либо неясности или по иным
причинам (на­пример, в силу неправильной практики его применения) нуждается в
разъяснениях.

В первые дни применения Основ уголовного судопро­изводства
возник, например, вопрос о том, распростра­няется ли на дознание положение ст.
22 Основ о допу­щении к участию в деле защитника с момента объяв­ления
обвиняемому об окончании предварительного следствия. Президиум Верховного
Совета СССР разъ­яснил, что указанное правовое положение распростра­няется
только на те дела, по которым закон предусмат­ривает производство
предварительного следствия2.

Важное значение имеет толкование, данное Прези­диумом
Верховного Совета СССР ст. 34 Основ уголов­ного судопроизводства,
предусматривающей основания и продолжительность содержания под стражей в каче­стве
меры пресечения.

В связи с поступившими запросами Президиум Вер­ховного
Совета СССР разъяснил, что поскольку ст. 34 Основ предусматривает сроки
содержания под стражей

1              «Аутентичный» — исходящий из  первоисточника,
соответствующий

подлинному («Словарь русского языка», т. 1, М., 1957, стр. 49).

2              См. Указ   Президиума  Верховного Совета СССР
от  17 февраля

1959 г. «О порядке введения в действие Основ уголовного судо­

производства Союза ССР и союзных республик и
законодательства

об уголовной ответственности за государственные и воинские
пре­

ступления»  («Ведомости   Верховного Совета СССР» 1959 г. №  1,

ст. 12).

72

в качестве меры пресечения в период дознания и пред­варительного
следствия, постольку в эти сроки при воз­вращении дела на дополнительное
расследование не включается время его нахождения в суде. В случае от­мены
приговора в порядке судебного надзора сроки содержания обвиняемых под стражей
при производ­стве дознания «и (предварительного следствия исчисля­ются со дня
вынесения ‘постановления или определения суда1,

С легальным и, в частности, с аутентическим толко­ванием мы
встречаемся и в масштабе союзных респуб­лик. Так как следственные и судебные
органы при рас­следовании и рассмотрении дел о хищениях, совершен­ных с
использованием транспортных средств, принадле­жащих расхитителям, не считали их
орудиями преступ­ления, Президиум Верховного Совета РСФСР разъяс­нил:
автомашины, мотоциклы и иные транспортные сред­ства, принадлежащие лицам,
привлеченным к уголовной ответственности за хищения, совершенные с использова­нием
таких средств, должны рассматриваться как ору­дия преступления и подлежат конфискации
в соответ­ствии с п. 1 ст. 86 УПК РСФСР2.

В правовой литературе содержится утверждение, что поскольку
аутентическое толкование есть толкование правовой нормы органом, ее издавшим,
постольку «оно является… изданием нового закона»3. Приведенные при­меры дают
основание согласиться с возражениями про­тив такого   «удвоения»
нормотворческой   деятельности.

1              «Ведомости   Верховного   Совета   РСФСР»
1965  г.   №  39    (365),

ст. 754.

2              «Ведомости  Верховного    Совета    РСФСР»
1961  г.    №  31   (152),

ст. 427.

Интересно, что в судебной практике встречаются факты как
неос­новательного отказа от конфискации транспортных средств, по­служивших
орудием преступления (определение Судебной коллегии Верховного Суда РСФСР по
делу Харитонова, «Бюллетень Верховного Суда РСФСР» 1964 г. Ня 8, стр. 11—12 и др.), так и факты необоснованной конфискации «таких средств,
непосредствен­но не использованных в качестве орудий преступления (определе­ние
Судебной коллегии Верховного Суда РСФСР по делу Криво-ногова, «Бюллетень
Верховного Суда РСФСР» 1963 г. № 6, стр. 9; постановление Президиума Верховного
Суда Карельской АССР по делу Карабань, там же, стр. 15—16 и др.). 3М. Д.
Шаргородский,   Уголовный  закон, М,   1948,  стр.171.

73

Прав А. С. Шляпочников, который пишет: «Любое тол­кование
закона, если оно является действительно толко­ванием и не выходит за его
пределы, не создает новых норм и не является нормотворчеством»1. Цель аутенти­ческого,
как и любого другого вида толкования, состоит в уточнении сформулированного в
нормативном акте правила поведения, а не в создании нового.

Как мы заметили, официальное толкование может ис­ходить не
только от органа, издавшего нормативный акт, но по его поручению и от другого
компетентного органа.

В законе об утверждении Основ уголовного судопро­изводства
содержалось, например, поручение Верховным Советам союзных республик привести
законодательство союзных республик в соответствие с Основами (ст. З)2. 27
октября 1960 г. сессией Верховного Совета РСФСР был принят закон об утверждении
Уголовно-процес­суального кодекса РСФСР, который в свою очередь по­ручал
Президиуму Верховного Совета РСФСР устано­вить порядок введения в действие
Кодекса и утвердить перечень законодательных актов, утративших силу в свя­зи с
введением в действие Уголовно-процессуального ко­декса.

Эти акты наряду с рядом положений нормативного характера
содержат и элементы толкования. Соответ­ственно порядку введения в действие УК
и УПК РСФСР Верховный Совет РСФСР разъяснил, в частности, что находящиеся в
производстве судов, органов предвари­тельного следствия и дознания уголовные
дела, которые по Уголовному кодексу 1960 года не признаются преступ­ными, а
также по которым истек срок давности привле­чения к уголовной ответственности,
подлежат прекраще­нию (ст. З)3.

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 6 ап­реля 1963 г. предоставил право производства предвари­тельного следствия органам охраны общественного по­рядка4.
Этим   Указом   было предложено   Президиумам

Верховных Советов союзных республик внести в УПК соответствующие
изменения. Изданный 15 апреля 1963.г. Указ Президиума Верховного Совета РСФСР
преду­смотрел такие изменения, в частности, в ст. ст. 125 и 126 УПК. Эти
изменения в свою очередь вызвали необходи­мость дать иное толкование понятию
(«следователь», что также было сделано данным Указом i(n. 7 ст. 34 УПК).

Легальное толкование называют в правовой литера­туре
общеобязательным, т. е. таким, которым обязаны руководствоваться все органы и
должностные лица. По­нятие общеобязательности в сфере толкования норм уго­ловно-процессуального
права ограничено кругом лиц, которые вправе применять и обязаны соблюдать нормы
уголовно-процессуального права, т. е. теми лицами, ко­торые так или иначе
участвуют в возбуждении, рассле­довании, рассмотрении и разрешении дел о преступле­ниях.

Эти виды толкования называют еще и официальными, так как они
могут исходить лишь от уполномоченных на то органов государства1. Так,
толкование закона соглас­но п. «е» ст. 49 Конституции СССР может производить­ся
только Президиумом Верховного Совета СССР, а в сответствии с п. «в» ст. 33
Конституции РСФСР — Пре­зидиумом Верховного Совета РСФСР.

Наиболее распространенный вид толкования норм
уголовно-процессуального права — толкование судебное, т. е. такое уяснение
содержания нормативных актов, ко­торое производится судом в связи с применением
этих актов в уголовном судопроизводстве.

Вопрос о том, можно ли считать уяснение судами со­ответствующих
(правовых норм их толкованием, пред­ставляется в литературе спорным. Некоторые
авторы утверждают, что, применяя законы, суды уясняют их смысл, но не толкуют.
Уяснение судом смысла закона не является толкованием, ибо оно не имеет
общеобязатель­ного значения и связано с рассмотрением и разрешением конкретных
уголовных дел2. В таких случаях толкование правовых норм, понимаемое как их
разъяснение, проти-

1              А.   С.  Шляпочников,    Толкование
уголовного     закона,   М

I960, стр. 141.

2              «Ведомости  Верховного Совета  СССР»   1959 г.  №   1,  ст.   12.

3              «Ведомости Верховного Совета  РСФСР»  1961
г. №  2,  ст. 7.

4              «Ведомости Верховного Совета СССР»  1963г. №
17 (1155), ст. 181.

74

1              «Официальный — правительством,
администрацией,    должностным

лицом установленный, от них исходящий» («Словарь русского
язы­

ка», т. II, М., 1958, стр. 999).

2              И. Д. Перлов, Судебный приговор, М„ 1961,
стр. 18—119.

75

^поставляется уяснению смысла и содержания право* (вых норм,
исключаемому из понятия толкования1. Тем самым право толковать правовые нормы
признается только за Пленумом Верховного Суда СССР, дающим руководящие
разъяснения судам по вопросам примене­ния законодательства при рассмотрении
судебных дел, и не признается за судами, рассматривающими и разре­шающими
конкретные уголовные дела.

Согласиться с таким суждением нельзя. Толкований правовых
норм, как и их применение, не эпизодический акт, а определенный процесс, в
котором уяснение и разъ­яснение смысла и содержания правовых норм могут вы­ступать
как различные этапы этого единого процесса. Следует согласиться с Ю. Г.
Ткаченко в том, что уясне­ние закона обязательно предшествует его разъяснению,
при том, что разъяснение — не обязательно следует за уяснением, ибо иногда для
правильного разрешения кон­кретного дела достаточно 1бывает уяснить смысл
закона2. Но этому противоречит ее же утверждение о том, что уяснение и
разъяснение — два особых процесса, а не взаимосвязанные  этапы   единого
(процесса   толкования.

Чтобы разъяснить закон, его надо уяснить, а уясне­ние и есть
первый, а иногда и единственный этап про­цесса толкования, этап, который сам по
себе тоже не эпизодический акт, а процесс познания содержания и значения
правовой нормы для конкретных обстоятельств уголовного дела, обусловливающих
необходимость ее применения, С таким положением мьг и встречаемся при уяснении
судом смысла закона при разрешении конкрет­ного уголовного дела. В тех случаях,
когда норма пра­ва толкуется Пленумом Верховного Суда СССР, процесс толкования,
оставаясь по субъекту судебным, охваты­вает, как мы дальше увидим, оба этапа —
и уяснение, и разъяснение правовой нормы. Что же касается ограни­ченного
значения судебного толкования при рассмотре­нии и разрешении конкретных
уголовных дел, то, состав­ляя особенность судебного толкования применительно к

1              Ю.  Г.  Ткаченко, Нормы советского
социалистического    права

и их применение, М., 1955, стр. 44—45; Т. Н. Добровольская,

Верховный Суд СССР, М„ 1964, стр. 97.

2              Ю. Г. Ткаченко, Нормы советского
социалистического права и

их применение, М., 1955, стр. 45,

76

таким случаям, это обстоятельство отнюдь не исключает самого
факта существования судебного толкования. При ином решении вопроса надо было бы
прийти к нелогич­ному выводу, что суды применяют нормы права и, в част­ности,
права уголовно-процессуального по конкретным уголовным делам, не толкуя их, не
уясняя их смысла.

Субъектами судебного толкования являются отдель­ные судьи и
суды как коллегиальные органы. Распро­страненность этого вида толкования
определяется тем, что применение уголовно-процессуальных норм в про­цессе
возбуждения, расследования, рассмотрения и раз­решения уголовных дел немыслимо,
как мы уже указы­вали, вне их толкования.

Было бы неправильно, однако, ограничивать указан­ный вид
толкования норм уголовно-процессуального права только судебным. Эти нормы
применяют и другие органы государства (дознания,следствия, прокуратуры), которые
также подвергают применяемые нормы толко­ванию. Более того, толкование ими
правовых норм так­же нередко выражается не только в уяснении, но и в
разъяснении таких норм и, в частности, норм уголовно-процессуального права1.
Правильнее поэтому говорить не о судебном, а о следственно-прокурорском и
судебном толковании норм уголовно-процессуального права. Та­кое соединение
толкования правовых норм различными органами государства и на различных стадиях
уголов­ного судопроизводства возможно в силу единого харак­тера данного вида
толкования2, не исключающего, разу­меется, некоторых особенностей в его объеме
и свойствах. Так, производимое  лицом,   осуществляющим   дознание,

1              См., например, приказ Генерального Прокурора
СССР от 20 июля

1959 г. «О практике органов прокуратуры по привлечению к уго­

ловной ответственности и осуществлению надзора за правильным

применением  мер  уголовного  наказания»
(«Социалистическая   за­

конность» 1959 г. № 9, стр. 19); Директивное письмо
Генерального

Прокурора СССР от 18 декабря 11962 г. (№ 5/82    об участии   об­

щественности в работе прокуратуры по борьбе с преступностью
и

другими правонарушениями («Социалистическая законность» 1963 г.

№ 1, стр. 3) и др.

2              Авторы  работы «Общая  теория   государства
и  права»  под  ред.

Д. А. Керимова   и др. (Л., 1961) правильно замечают: «Такой

же характер, как и судебное толкование, имеет толкование,
кото­

рое дается другими государственными  органами и должностными

лицами при применении права в сфере их компетенции»
(стр.418).

77

оно в значительной мере связано с предварительным ха­рактером
его деятельности в сфере уголовного судопро­изводства; коллегиальным судом
первой инстанции — с окончательным характером его деятельности; судом в
кассационном и надзорном производстве — с контроль­ным характером деятельности
и т. п.

Особый вид судебного толкования содержится в ру­ководящих
постановлениях Пленума Верховного Суда СССР. Не дополняя, не изменяя и тем
более не противо­реча закону, руководящие постановления Пленума игра­ют
огромную роль в обеспечении правильного и едино­образного применения правовых
норм. С толкованием уголовно-процесуальных норм мы встречаемся в подав­ляющем
большинстве руководящих постановлений Пле­нума1. В отличие от толкования,
содержащегося в поста­новлениях судьи и президиумов судов, в определениях и
приговорах суда, как и в постановлениях Пленумов Верховных судов по конкретным
уголовным делам, тол­кование правовых норм в руководящих постановлениях Пленума
Верховного Суда СССР, во-первых, связано с обобщением и критическим, анализом
судебной практики по значительному числу уголовных дел; во-вторых, имеет своей
задачей не только, устранение или исправление ошибок, допущенных при
расследовании, рассмотрении и разрешении конкретных уголовных дел, но и
обеспече­ние единства законности в понимании и применении норм права всеми
судебными органами Союза ССР; в-треть­их, имеет обязательную силу для..всех
компетентных органов государства, общественных организаций и от­дельных
граждан, участвующих в уголовном судопроиз­водстве.

Эти особенности толкования правовых норм Плену­мом
Верховного Суда СССР дают основание некоторым ученым относить его к форме
легального, а не судеб­ного2.

1              См., например, «О   практике применения
судами мер уголовного

наказания»   («Сборник  постановлений  Пленума
Верховного   Суда

СССР, 1924—1963 гг.», М., (1964, стр. 135); «О строгом
соблюдении

законов при рассмотрении    судами    уголовных    дел»
(там   же,

стр. 165), «Об улучшении деятельности судебных органов по
борь­

бе с преступностью» («Бюллетень Верховного Суда СССР» 1966 г.

№ 5, стр. 13—18) и др.

2              А. С. Шляпочников, Толкование уголовного
закона, М., I960,

стр. 143,

78

Согласиться с этим нельзя по следующим соображе­ниям:

а)             Поскольку Пленум Верховного   Суда   СССР как

высший орган социалистического правосудия «дает ру­

ководящие разъяснения судам по вопросам применения

законодательства    при    рассмотрении    судебных    дел»

(п. «в» ст. 9 Положения о Верховном Суде СССР), по­

стольку такие  разъяснения —форма ведомственных ди­

ректив по применению нормативных актов, а не их ле­

гального толкования;

б)            Пленум Верховного Суда СССР вправе толковать

не любые нормативные   акты, а только такие, которые

находят свое применение в сфере социалистического пра­

восудия.

В тех случаях, когда возникает необходимость в офи­циальном
толковании, выходящем за указанные преде­лы, Пленум Верховного Суда СССР должен
входить с представлением в Президиум Верховного Совета СССР (соответственно в
Президиум Верховного Совета союз­ной республики), как и тогда, когда требуется
разреше­ние вопросов в законодательном порядке (п. «г» ст. 9 Положения о
Верховном Суде СССР);

в)             общеобязательность   руководящих
постановлений

Пленума Верховного Суда СССР, как и   содержащихся

в них разъяснений, ограничивается   пределами   системы

органов уголовного  судопроизводства и его участников.

Особенности такого толкования, следовательно, дают основание
рассматривать его как особую разновидность судебного, а не официального1.

Из содержания ст, 112 Конституции СССР, закреп­ляющей принцип
независимости судей и подчинения их только закону, вытекает, что суд, будучи
обязан приме­нять нормы права, не может и не должен творить новые нормы права.
Именно из этого исходит Положение о Верховном Суде СССР, предоставляющее
Пленуму Вер­ховного Суда СССР право законодательной инициативы.

1 На такой точке зрения стоит большинство советских ученых
(«Об­щая теория государства и права» под ред. Д. А. К е р и м о в а и др., Л.,
1961, стр. 420; «Теория государства и права», под ред. М. С. Строговича и др., М.,
1962, стр. 419; Ф. И. Калинычев, Б. П. Кравцов и др., Основы советского
государственного строи­тельства и права, М., 11961, стр. 87, и др.).

79

Между
тем до издания этого Положения, особенно в период осужденных партией и народом
массовых нару­шений социалистической законности, имели место фак­ты, когда под
видом- толкования норм права Пленум Верховного Суда СССР осуществлял фактически
нормо-творческую деятельность, создавал новые нормы права, отменял и изменял
ранее действовавшие.

Своим постановлением от 19 сентября 1950 г. «О со­ставе подготовительных заседаний»1 Пленум Верховного Суда СССР так истолковал,
например, ст. 9 действовав­шего в то время Закона о судоустройстве 1938 года о
рассмотрении дел во всех судах СССР с участием народ­ных заседателей (кроме
случаев, специально предусмот­ренных законом), что ограничил пределы этой
статьи только стадией судебного разбирательства. Пленум ука­зал, что
подготовительные заседания во всех судах, кро­ме судов народных, должны
проходить с участием судей, без народных заседателей. Тем самым вопреки точному
смыслу закона народные заседатели не должны были участвовать в заседаниях всех
судов, кроме народных. Постановлением от 1 декабря 1950 г. «Об устранении недостатков в работе судов по рассмотрению уголовных дел в кассационном
порядке»2 Пленум Верховного Суда СССР вопреки требованиям ст. 26 Основ
уголовного су­допроизводства 1924 года разъяснил, что вышестоящие суды вправе
отменять в кассационном порядке пригово­ры и без протеста прокурора, если
мягкость наказания была следствием неправильной квалификации преступ­ления.
Этим в известной мере подрывался принцип сво­боды кассационного обжалования и,
в частности, недо­пустимость «поворота к худшему» в результате касса­ционного
обжалования приговоров осужденными и их защитниками.

Именно потому, что факты нормотворческой деятель­ности
Пленума, производимой в ряде случаев под видом толкования правовых норм, явно
противоречили задаче укрепления законности и сосредоточения законодатель­ных
полномочий в   компетенции Верховного Совета, со-

1              «Судебная практика Верховного Суда СССР» 1950 г. № П.

2              «Судебная практика Верховного Суда СССР»
/1951 г. № I.

80

стветствующие постановления Пленума были впослед­ствии
отменены или изменены1.

Однако и в настоящее время можно встретить от­дельные
случаи, когда Пленум Верховного Суда СССР допускает элементы нормотворчества.
Примером тому может служить содержащаяся в постановлении Пленума от 3 июля 1963 г. «О судебной практике по делам о пре­ступлениях несовершеннолетних» рекомендация вносить дела
о преступлениях таких лиц на рассмотрение распо­рядительных заседаний.

Как известно, ст. 36 Основ, как и соответствующие статьи УПК
союзных республик, предусматривает два основания внесения уголовного дела в
распорядительное заседание: несогласие судьи с выводами обвинительного
заключения и его суждение о необходимости изменить меру пресечения, избранную в
отношении обвиняемого. Рекомендуя судьям вносить в распорядительные заседа­ния
дела о преступлениях несовершеннолетних «для об­стоятельного обсуждения
обоснованности предложения о предании суду»2, Пленум Верховного Суда СССР до­полнил
закон третьим основанием внесения уголовных дел в распорядительное заседание.

Разделяя указанную рекомендацию по существу, мы не можем
согласиться с тем порядком, который исполь­зовал в этом случае Пленум для
восполнения закона. Не вызывает сомнений, что, разъясняя смысл норм права, как
и давая судам соответствующие рекомендации, Пле­нум Верховного Суда не может
подменять, отменять или изменять выраженную в таких нормах государственную
волю. В подобных случаях он должен использовать свое право законодательной
инициативы. В. И. Ленин под­черкивал, что недостатки   закона должны   быть
обяза-

1              См.,  например,   перечень постановлений
Пленума  и   директивных

писем Верховного Суда СССР, признанных утратившими силу по

состоянию на 1 июня 1957 г. («Бюллетень Верховного Суда СССР»

1957 г. № 3, стр. 36 и ел,). По поводу одного из
разъяснений, от­

мененных потому, что  оно было вынесено с превышением  предо­

ставленных  Пленуму  прав,   было    сказано:   «Пленум
Верховного

Суда СССР взял на себя несвойственные ему функции дачи разъ­

яснений   по    вопросам    процессуального   характера,
подлежащие

разрешению в законодательном порядке»  («Бюллетень
Верховного

Суда СССР» 1957 г. № 5, стр. 15).

81

2              «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1963 г, № 4, стр. 7.

6   П.  С.   Элькинд

тельно
устранены; закон в таком случае должен быть уточнен или изменен в
законодательном порядке1.

Доктринальное (научное) толкование исходит от юри­дической
науки, разрабатываемой представителями пра­вовой теории и практики. Такое
толкование, содержа­щееся в научно-практических комментариях, учебниках,
монографиях, статьях, не имея обязательного значения, играет, однако, важную
роль в практике уголовного су­допроизводства:

а) В той мере, в какой теория освещает путь прак­тике,
доктринальное толкование способствует наиболее правильному использованию всех
приемов толкования, наиболее точному применению толкуемых правовых норм в
уголовно-процессуальной практике; б) содейст­вует формированию и
совершенствованию правосознания лиц, как непосредственно применяющих, так и
соблюда­ющих, исполняющих толкуемые нормы права; в) играет важную роль в
развитии науки уголовно-процессуально­го права, в оснащении ее требованиями и
запросами практики уголовного судопроизводства, которой эта нау­ка служит; г)
играет, наконец, важную роль в дальней­шем совершенствовании норм
уголовно-процессуального права, ибо нередко содержит инициативу к отмене или
изменению норм устаревших или не отвечающих требо­ваниям уголовного
судопроизводства. Известно, напри­мер, что Основы уголовного судопроизводства
1958 года, как и УПК союзных республик 1959—1961 гг., были ре­зультатом
творческого содружества ученых и практиков, глубокого научного обоснования
объективной необходи­мости их принятия, критического анализа устаревших и не
отвечающих требованиям коммунистического строи­тельства правовых норм.

Доктринальное толкование действующих норм уго­ловно-процессуального
права содействует их правильно­му усвоению, дальнейшему улучшению и
совершенство­ванию.

Представляется недопустимой-, однако, подмена твор­ческой
инициативы ученых и практиков по поводу отме­ны или изменения правовых норм, не
отвечающих требо­ваниям жизни, толкованием, содержащим нормотворче-

1 В. И. Лен и н,   Полн. собр. соч., т. 53, стр. 249, 82

ство, тем более в широко распространенных и исполь­зуемых
источниках. Приведем пример именно такого научного толкования, представляющий,
по нашему мне­нию, особый интерес. Согласно ст. 70 УПК РСФСР лицо, производящее
дознание, следователь, прокурор и суд вправе по находящемуся в их производстве
делу вызвать в порядке, установленном УПК, любое лицо для допроса или для дачи
заключения в качестве эксперта; произво­дить осмотры, обыски и другие
следственные действия, предусмотренные законом.

Толкуя содержание заключенной в этой статье УПК правовой
нормы, авторы «Научно-практического коммен­тария к УПК РСФСР» под редакцией Л.
Н. Смирнова утверждают, что речь идет в ней о равенстве полномо­чий суда первой
инстанции и органов расследования по собиранию доказательств, что если,
например, «в нор­мах, регламентирующих судебное следствие, отсутству­ют
указания на действия по собиранию доказательств, суд вправе произвести его,
руководствуясь правилами, установленными для производства аналогичных следст­венных
действий»1. Обоснование этой точки зрения со­держится и в докторской
диссертации и монографии Л. Е. Ароцкера, посвященных применению криминали­стических
методов исследования в суде2.

Принимая желаемое за сущее, указанные авторы тем самым
вместо постановки вопроса о дальнейшем совер­шенствовании соответствующих
правовых норм истолко­вывают иыне действующие ib противоречие с их дейст­вительным
содержанием. Подтверждением тому может служить: а) ст. 70 УПК РСФСР,
расположенная в общей части Кодекса, отнюдь не исключает, а, наоборот, пред­полагает
соответствующую конкретизацию заключенного в ней положения применительно к
каждой стадии уго­ловного процесса. Не случайно в тексте ст. 70 УПК РСФСР
подчеркивается, что лицо, производящее дозна­ние, следователь, прокурор и суд
вправе по находящим-

1              «Научно-практический    комментарий    к УПК
РСФСР», М.,  1965,

стр. 119.

2              Л.  Е. Ароцкер,   Использование данных
криминалистики  в  су­

дебном разбирательстве, М, 1964, стр.  10 и ел.;   он
же,   Крими­

налистические методы в судебном разбирательстве уголовных
дел,

автореферат докторской диссертации, М., 1965, стр. 7.

6*            83

ся
в их производстве делам вызвать для допроса свиде­теля или потерпевшего, а для
дачи заключения экспер­та, не иначе как «в порядке, установленном настоящим
Кодексом», что эти компетентные органы (должностные лица) могут производить
только следственные действия, «предусмотренные настоящим Кодексом».

Поскольку последующая конкретизация характера и объема
судебных и следственных действий в УПК всех союзных республик не совпадают,
постольку нельзя ут-тверждать, как это делают указанные авторы, что зако­нодатель
предусматривает единство процессуальных средств установления истины
следователем и судом.

б) В силу конкретных задач и особенностей стадий
предварительного расследования и судебного разбира­тельства полного равенства в
характере и объеме судеб­ных и следственных действий, как мы полагаем, вообще
быть не может. Следует согласиться с Р. Д. Рахуновым и А. Р. Ратиновым в том,
например, что обыск может быть произведен только в стадии предварительного рас­следования
и не может быть произведен судом1. Это же относится, по-видимому, и к выемке, и
к продолжитель­ной (например, стационарной) экспертизе, и к некото­рым другим
действиям.

Впрочем, понимая невозможность непосредственного выполнения
таких действий в судебном заседании, ав­торы Комментария, как и Л. Е. Ароцкер,
полагают, что непосредственное исполнение выносимого судом опреде­ления об их
производстве может быть поручено органам милиции2. Это суждение, во-первых, не
согласуется с ут­верждением тех же авторов о равенстве правомочий органов
расследования и суда по производству процес­суальных действий, о единстве
процессуальных средств установления    объективной    истины.   Выполнение
опре-

1              Р. Д. Р а х у н о в,   Вещественные и
письменные доказательства в

советском уголовном процессе, «Ученые записки ВИЮН», вып.
10,

М.,   1959,  стр. 236—237;   А.   Р.  Р а т и и о в,
Некоторые   вопросы

производства    обыска,   «Вопросы   криминалистики»,   №
1—2,   М,,

1961, стр. 179—180.

2              «Научно-практический    комментарий   к
УПК   РСФСР»   под ред.

Л. Н. С м и р н о в а, М.,  1965, стр. 120; Л. Е. Ароцкер,
Исполь­

зование данных криминалистики  в судебном разбирательстве,
М.,

1964, стр. 11.

84

деленных действий органами дознания по поручению суда не
есть выполнение их судом.

В этом случае, во-вторых, неизбежно нарушаются важнейшие
принципы судебного разбирательства. Так, осуществление тех или других
процессуальных действий вне судебного заседания неизбежно нарушает принцип
непосредственности. Сложность и продолжительность та­ких действий может
оказаться несовместимой с принци­пом непрерывности судебного разбирательства.
Ведь именно поэтому ныне действующее законодательство и отказалось от.ранее
существовавшего порядка произ­водства осмотра места происшествия, помещения и
дру­гих объектов отдельными членами суда и установило порядок такого осмотра
всем составом суда с продол­жением в месте осмотра судебного разбирательства
(ст. 293 УПК). Предлагаемый способ осуществления не­которых процессуальных
действий ставит их вне сферы принципа гласности. Едва ли возможно и целесообраз­но
осложнять производство некоторых из них (напри­мер, обысков, выемок, освидетельствований
и др.) та­ким числом участников, которое могло бы обеспечить принцип
состязательности. И бесспорно, что при указан­ном положении невозможно
обеспечить право обвиняе­мого на ознакомление со всеми материалами дела и на
заявление ходатайств (при условии знания всех мате­риалов дела) до судебного
разбирательства.

Значит, не все, а только такие способы получения до­казательств
(процессуальные действия), типичные для стадии расследования, приемлемы для
судебного разби­рательства, которые совместимы с наиболее полным и
последовательным выражением всех демократических принципов процесса,
специфическими условиями прове­дения этой стадии уголовного судопроизводства,
особен­ностями прав и гарантий личности.

Наконец, в-третьих, названные авторы не учитывают того
обстоятельства, что УПК далеко не всех союзных республик содержат характерную
для ст. 70 УПК РСФСР нечеткость формулировки данного положения, нечет­кость,
которая дала основание к вышеприведенному истолкованию этой нормы. УПК
Украинской ССР (ст. 66), Узбекской ССР (ст. 51), Казахской ССР (ст. 48),
Грузинской ССР (ст. 62), Латвийской ССР (ст. 50) и Армянской ССР (ст. 57)
ограничивают равен-

85

ство
процессуальных средств установления истины орга­нами предварительного
расследования и судом вызовом и допросом определенных лиц в качестве
свидетелей, по­терпевших и экспертов, а также истребованием от уч­реждений,
предприятий, организаций, должностных лиц и граждан предметов и документов,
могущих установить необходимые по делу фактические данные, как и предъ­явлением
требований о производстве необходимых реви­зий. Что касается производства иных
процессуальных действий (обысков, выемок, освидетельствований и др.), то они
регламентируются теми правовыми нормами, ко­торые относятся к отдельным стадиям
уголовного судо­производства.

Мы разделяем суждение авторов указанного Ком­ментария, как и
Л. Е. Ароцкера, о невозможности огра­ничивать судебные действия только
допросами, хотя и не считаем правильным говорить о равенстве таких средств у
следователя и суда. Мы разделяем их сужде­ние о недопустимости ориентировать
суд на возвращение к доследованию уголовных дел в любом случае неиссле­дованное™
тех или других обстоятельств или непроиз­водства тех или других следственных
действий. Суд, безусловно, вправе и самостоятельно восполнить пробе­лы
предварительного расследования, но не иначе, как в пределах процессуальных
средств, дозволенных ему за­коном. Считая необходимым расширение таких средств,
следовало бы поставить вопрос о внесении соответству­ющих изменений в законодательство,
а не вкладывать в указанную правовую норму смысл, отнюдь не соответ­ствующий ее
действительному содержанию.

Рассмотрение видов толкования по субъекту приво­дит к выводу
о том, что под толкованием правовых норм следует понимать не только уяснение,
но в определенных случаях и разъяснение их смысла1. Если органы дозна­ния,
следствия, прокуратуры, суда (соответствующие должностные лица), применяя норму
права к конкрет-

1 «Толкование — это родовое понятие, включающее в себя два
са­мостоятельных и отличных друг от друга видовых понятия,., во-первых,.,
внутренний мыслительный процесс, происходящий в сознании лица, применяющего
правовую норму, уяснение смысла правовой нормы.., во-вторых,., выраженное во
вне разъяснение со­держания правовой нормы» (А. С. Пиголкин, Толкование
нормативных актов в СССР, М.,  1962, стр. 8).

86

ным обстоятельствам уголовных дел, должны точно и пра­вильно
уяснить содержащуюся в ней государственную волю, то Президиум Верховного Совета
СССР (союзной республики) вправе дать обязательное разъяснение та­кой нормы.
Обязательные разъяснения правовых норм (для определенной категории органов и
лиц) могут да­вать, как было отмечено, Пленум Верховного Суда СССР и пленумы
Верховных судов союзных республик.

Было бы неправильно полагать, что такого рода разъяснение
правовых норм выходит за пределы их при­менения. Будучи определенным этапом
толкования, разъ­яснение правовых норм осуществляется не иначе, как в связи с
их применением. Последнее, однако, здесь свое­образно, так как, во-первых, как
было отмечено, имеет в виду не одно конкретное обстоятельство, а множество
наиболее типичных обстоятельств, на которые данная норма рассчитана, и,
во-вторых, непосредственно не вле­чет возникновения, изменения или прекращения
кон­кретных уголовно-процессуальных отношений. Последнее происходит лишь в
(процессе применения разъясненных таким образом норм права к конкретным
обстоятельст­вам уголовных дел. Так, рассмотрев представление Ге­нерального
Прокурора СССР и материалы обобщения судебной практики по определению вида
исправительно-трудовой колонии лицам, осужденным к лишению сво­боды, Пленум
Верховного Суда СССР своим постанов­лением от 31 июля 1962 г. обратил внимание на отдель­ные недостатки, имеющие место в судебной практике по данному
вопросу. Пленум разъяснил, что вопросы, свя­занные с неправильным определением
вида колонии с менее строгим режимом или с таким положением, когда в приговоре
вовсе не определен вид колонии, решаются судами (в первом случае — после отмены
в этой части ранее вынесенного приговора, во втором случае—-допол­нительно, в
порядке ст. ст. 368 и 369 УПК)1.

Будучи основано на выводах, сделанных из обобще­ния судебной
практики по большому числу дел, данное разъяснение непосредственно не влечет
возникновения соответствующих правоотношений. Последние склады­ваются, однако,
при применении этого разъяснения по конкретным уголовным делам.

«Бюллетень Верховного Суда СССР»  1962 г. №5, стр.  13—19.

То же самое может быть сказано и о разъяснениях,
содержащихся в постановлениях Пленума Верховного Суда СССР от 18 марта 1963 г. «Об устранении недо­статков в практике взыскания судебных расходов по гражданским делам и
судебных издержек по уголовным делам»1, от 22 декабря 1964 г. «О некоторых процес­суальных вопросах, возникших в судебной практике при исполнении
приговоров»2, от 9 апреля 1965 г. «О прак­тике передачи судами дел и материалов
на рассмотре­ние товарищеских судов»3, как и в ряде других поста­новлений
Пленума.

По приемам толкования, т. е. особым способам анализа
правовых норм в целях наиболее точного уяс­нения их содержания, принято
различать толкование грамматическое, логическое, систематическое и истори­ческое
(или историко-политическое).

Грамматическое толкование, будучи уяснением бук­вального
содержания выраженной в нормативном акте государственной воли, состоит как в
выяснении смысла употребленных в нормативном акте слов, терминов, так и в
установлении между ними связи4.

Грамматическое толкование основано на правилах грамматики.
Если учесть, однако, что при изложении правовых норм широко используется
специальная терми­нология, то представится очевидной необходимость зна­ния
интерпретатором не только правил грамматики, но и специальной терминологии.

Употребляемые в советских законах, и в частности в законах
уголовно-процессуальных, термины могут быть

1              В данном постановлении  Пленума содержатся
важные  разъясне­

ния смысла и порядка применения ст. ст. 105, 106, 206 и др.
УПК

РСФСР    («Сборник    постановлений    Пленума
Верховного   Суда

СССР, 11924—1963 гг.>, М., 11964, стр.  106—1107).

2              В постановлении Пленума № 18 от 22 декабря  1964 г. содержится

разъяснение правовых    норм,    заключенных в  ст.ст.
368    и    369

УПК («Бюллетень Верховного Суда СССР»   1965 г. № ц).

3              В постановлении Пленума №  1  от 9 апреля
i’1965   г. содержится

исчерпывающее разъяснение ст. ст. 51  УК и 7 УПК («Бюллетень

Верховного Суда СССР» 1965 г. № 3).

4              Такое понимание грамматического толкования
соответствует двум

частям грамматики как раздела языкознания — морфологии и син­

таксиса.    Морфология — раздел    грамматики,
изучающий     смысл

слов;  синтаксис — отдел  грамматики,  изучающий
предложение   и

способы сочетания слов и предложений.

88

разделены на три группы: 1) термины общеупотреби­тельные,
заимствованные из языка не юридического (на­пример, «граждане», государственные
и общественные «организации», «повод», «основание»); 2) термины юри­дические,
употребляемые нормативными актами, отно­сящимися к различным отраслям права
(например, юридические «права» и «обязанности», судебный и про­курорский
«надзор», «подсудность»); 3) термины юри­дические, выражающие специфические
свойства только данной отрасли права1. Последние в свою очередь мо­гут быть
также разделены на две группы: а) отсутству­ющие в обычном словоупотреблении
(например, «меры пресечения», «дознание», «обвинительное заключение») и б) хотя
и общеупотребительные, но имеющие в дан­ной сфере правового регулирования
специфический смысл (например, «подозреваемый», «обвиняемый», «подсудимый»,
«осужденный»).

Грамматическое толкование позволяет в каждом кон­кретном
случае правильно усвоить содержание употреб­ляемых нормативными актами терминов
в их взаимо­связи.

Выделение грамматического толкования как особого вида
толкования не является, однако, общепризнанным. Правовой литературе известны
суждения о нецелесооб­разности выделения этого вида толкования. П. И. Люб­линский,
например, писал: «То, что обыкновенно разу­меют под грамматическим толкованием,
в сущности во­все не есть толкование. Это — простое усвоение (prima facte)
выраженной законодателем в словах мысли, не­зависимо от тех или иных выводов,
которые могут быть из нее сделаны. Мы усваиваем здесь закон, как мы ус­ваиваем
всякую написанную фразу. Здесь еще нет тол­кования воли законодателя.., а есть
лишь усвоение зако­нодательного текста»2.

С аналогичными суждениями в литературе последних лет
выступил И, Е. Фарбер3.

1              О несколько иной классификации
употребляемых в нормативных

актах терминов — см. А. С. Пиголкин,   Толкование норматив­

ных актов в СССР, М., 1962, стр. 63.

2              П.  И. Люблинский,   Техника,  толкование и
казуистика  у го

ловного кодекса, Петроград, 1917, стр. 123.

3              И. Е,  Фарбер,   Толкование законов и
социалистическое право­

сознание, Тезисы докладов на межзузовской научной
конференции,

89

Согласиться
с подобного рода утверждениями нель* зя по следующим основаниям: а) неправильно
противо­поставлять усвоение выраженной в словах нормативного акта мысли
законодателя толкованию нормативного ак­та интерпретатором. В той мере, в какой
«понятия выра­жаются и закрепляются в словах и словосочетаниях»1, в какой
«слово является заместителем понятий»2, грамматическое толкование предполагает
уяснение по­нятия через его терминологическое выражение. Госу­дарственная воля,
лежащая в основе мысли законода­теля, находит свое выражение в конкретных
словах и фразах, уяснение которых — составная часть процесса толкования, т. е.
уяснения содержания, смысла государ­ственной воли; б) как мы установили,
толкование пред­шествует и сопутствует применению норм права. Грам­матическое
толкование, которое, главным образом, пред­шествует применению правовой нормы,
не утрачивает свойств определенного вида и составной части процесса толкования.
Это значит, что лицо, применяющее право­вую норму, вправе обращаться к данному
приему тол­кования как до, так и в процессе ее непосредственного применения; в)
все приемы толкования органически свя­заны друг с другом. Каждый из них,
однако, имеет свои особенности. Наиболее правильное использование всех приемов
толкования составляет необходимое условие полного и всестороннего усвоения
правовой нормы.

Большое значение имеют приемы грамматического толкования в
сфере уголовно-процессуального права. Спецификой употребляемой здесь
терминологии объяс­няется значение ее специального истолкования прежде всего
самим законодателем. Нельзя не заметить, что УПК проявляют в этом вопросе
некоторую непоследова­тельность, отнюдь не оправданную национальными осо­бенностями
союзных республик. В ст. 34 УПК РСФСР, например, содержится разъяснение 15
специальных тер-

«Социалистическая законность, толкование и применение совет­ских
законов», Киев, 1961, стр. 21; он же, Вопросы толкования советских законов,
«Ученые записки Саратовского юридического института», вып. 4, 1956, стр. 44 и
ел.

1              В.   И.   Кириллов,    П.    Г.    Зыков,
А.    А.    Старченко,

Ю.  Д.  Ч у р а к о в,   Логика,   изд-во   «Высшая
школа»,  М.,   1964,

стр. 23.

2              Г. И. Ч е л п а н о в,   Учебник логики, М.,
1946, стр. 8.

90

минов; в ст. 27 УПК Киргизской ССР — 16; в ст, 25 УПК
Грузинской ССР — 19; в ст. 32 УПК УССР и в ст. 22 УПК БССР —20; в ст. 20 УПК
Армянской ССР — 21; в ст. 25 УПК Литовской ССР — 22; в ст. 21 УПК Казахской ССР
— 28 и т. п. При этом, если взять УПК, в котором дается разъяснение наибольшего
числа спе-‘ циальных терминов, и сопоставить их с терминологией, используемой в
УПК других союзных республик, то не трудно установить, что все эти специальные
термины ис­пользуются так или иначе в УПК всех союзных респуб­лик, хотя не
везде они разъясняются. УПК некоторых союзных республик (например, Азербайджанской
ССР, Молдавской ССР, Латвийской ССР, Эстонской ССР) во­обще не содержат статьи,
где бы разъяснялась спе­циальная терминология.

Исходя из того значения, которое имеет правильное и
единообразное толкование уголовно-процессуальной терминологии, исключающее
произвольное пользование ею в процессе применения норм, было бы целесообразно
ввести в УПК союзных республик разъяснение всех специльных терминов, требующих
законодательного разъ­яснения.

Мы имеем в виду в данном случае необходимость наиболее
полного разъяснения соответствующей терми­нологии независимо от техники
последнего и, в частно­сти, независимо от того, будет ли это сделано в одной, в
нескольких или во многих статьях УПК. Законодатель, как мы полагаем, должен
разъяснить специальные поня­тия, либо не имеющие общераспространенного употреб­ления,
либо употребляемые в существенно ином смысле по сравнению с общепринятым.

Надо учитывать и то, что наличие в законе разъяс­

нений соответствующих терминов и понятий облегчает,

но не исключает их толкование интерпретатором в про­

цессе применения с учетом конкретных обстоятельств

дела. Покажем на конкретных примерах, насколько

важно, чтобы сам законодатель разъяснил специальные

понятия и термины.           .

УПК большинства союзных республик указывают, что следует
понимать под ^«определением» суда, но не истолковывают понятие «частного»
определения. Вместе с тем «определение» и «частное определение» — это раз­личные
процессуальные акты, отличающиеся не только

91

содержанием, но и порядком их вынесения. Смешение этих актов
недопустимо. Определение выносится судом первой инстанции по любому конкретному
вопросу дела. Однако по поводу выявленных причин и условий, спо­собствовавших
совершению преступления и требующих принятия соответствующих мер, по поводу
установлен­ных судом нарушений, допущенных при производстве дознания или
предварительного следствия, а также в ряде других случаев суд первой инстанции
выносит не определение, а частное определение. При том, что опре­деление может
быть вынесено в любой момент судебно­го разбирательства, частное определение,
как правило, выносится одновременно с приговором, «на основе полного
исследования в судебном заседании обстоя­тельств, по поводу которых оно
выносится»1. Следует по­этому признать не совсем точным содержащееся в УПК
большинства союзных республик утверждение, что «оп­ределение» — это всякое,
помимо приговора, решение, Еыносимое судом первой инстанции при производстве по
уголовному делу2.

Приведем другой пример. В УПК союзных республик дается
различное  толкование   понятию   «близкие   род-

1              Постановление Пленума  Верховного  Суда
СССР   от   14 октября

1964 г. «О практике вынесения судом частных   (особых)
опреде­

лений по уголовным делам» («Бюллетень Верховного Суда СССР»

1964 г. № 6, стр. 9).

2              УПК некоторых союзных    республик
разъясняют   в числе    спе­

циальных терминов и понятие «частное определение». Так, в п.
12

ст. 22 УПК Белорусской ССР   сказано:   «Частное
определение —!

определение, которым суд доводит до сведения
соответствующих

органов об установленных  при рассмотрении дела  недостатках
**

работе того    или иного    учреждения,    предприятия,
организации

или отдельных должностных лиц». Приведенное разъяснение неос­

новательно, на наш взгляд, ограничикает содержание и
значение

этого института. А каким, например, актом, если не частным
опре^

делением, суд может обратить внимание общественной  организа­

ции  или коллектива   трудящихся  на  неправильное
поведение  от­

дельных граждан   (не должностных лиц)   на  производстве
или  в

быту?   В   постановлении    Пленума    Верховного
Суда    СССР   от

14 октября 1964 г. сказано: «Обратить внимание судов, что
частное

(особое)   определение  о недобросовестном  исполнении
должност­

ными лицами своих   служебных   обязанностей, а   также о
непра­

вильном поведении отдельных граждан на производстве, в быту,

о нарушении ими общественного долга должно преследовать цель

их исправления и перевоспитания»  (курсив мой.— П. Э.).

92

ственники». УПК РСФСР, БССР, Грузинской ССР и не­которых
других союзных республик включают в это понятие родителей, детей, усыновителей,
усыновленных, родных братьев и сестер, деда, бабку, супруга. УПК Ка­захской
ССР, Киргизской ССР, Литовской ССР и неко­торых других союзных республик не
включают в это понятие усыновителей и усыновленных. Создается поло­жение, при
котором в одних союзных республиках усы­новитель подсудимого или лицо, им
усыновленное, могут быть допущены к участию в деле в качестве защитников на
положении «близких родственников», а в других союзных республиках — не могут. В
некоторых союзных республиках к этим лицам, как «близким родственни­кам»
потерпевшего, переходят права потерпевшего в случае его смерти, в других
союзных республиках — не переходят.

Приемы грамматического толкования позволяют ино­гда
установить как неточности употребляемой в уго­ловно-процессуальном
законодательстве терминологии, так и несоответствие в законодательстве,
возникшее из-за таких неточностей.

Возьмем в качестве примера институт давности уго­ловного
преследования. В ст. 41 Основ уголовного зако­нодательства (ст. 48 УК) сказано,
что по истечении определенных сроков со дня совершения преступления виновное в
нем лицо не может быть привлечено к уго­ловной ответственности. В ст. 5 Основ
уголовного судо­производства (ст. 5 УПК) говорится, что истечение сро­ков
давности исключает возбуждение уголовного дела, а в случае, если дело уже было
возбуждено,— влечет его прекращение.

В следственной и судебной практике неоднократно розникал
вопрос: как быть, если к моменту возбужде­ния уголовного дела срок давности
уголовного преследо­вания не истек, а к моменту, когда собранные доказа­тельства
позволяют привлечь виновное лицо к уголовной ответственности в качестве
обвиняемого,— истек.

Основы уголовного судопроизводства (и УПК), рег­ламентирующие
порядок применения сроков давности уголовного преследования, ответа на этот
вопрос не дают. Более того, если ограничиться пределами граммати­ческого
толкования п. 3 ст. 5 Основ, то вопрос о возмож­ности привлечения к уголовной
ответственности виновно-

93

го лица, несмотря на истечение сроков давности уголов­ного
преследования к моменту предъявления обвинения, надо решить положительно. Но
такое решение явно не соответствует ни содержанию ст. 41 Основ уголовного
законодательства (ст. 48 УК), ни логике: привлечение лица к уголовной
ответственности спустя значительное время после совершения им преступления
признается по духу закона нецелесообразным; отсутствие оснований,
приостанавливающих течение давности, предполагает, по общему правилу, утрату
данным лицом общественной опасности.

Задача дальнейшего совершенствования действующе­го
законодательства требует приведения п. 3 ст. 5 Основ уголовного
судопроизводства (и УПК) в терминологиче­ское соответствие со ст. 4/1 Основ
уголовного законода­тельства (ст. 48 УК) и устранения тем самым трудностей в их
практическом применении. Истечение срока давно­сти уголовного преследования к
моменту решения воп­роса о возбуждении уголовного дела исключает возбуж­дение
уголовного дела; истечение такого срока к момен­ту решения вопроса о
привлечении виновного к уголовной ответственности должно исключать предъяв­ление
ему обвинения, равным образом как истечение таких сроков к моменту
постановления приговора долж­но исключать вынесение обвинительного приговора с
на­значением осужденному наказания1.

1 Следует согласиться с авторами «Комментария к УПК РСФСР»,
которые утверждают, что «срок давности исчисляется по прави­лам ст. 103 с
момента окончания преступления до момента предъ­явления обвинения»
(«Научно-практический комментарий к УПК РСФСР», М., 1965, стр. 12). На этой же
позиции стоит и судеб­ная практика (см., например, определение Судебной
коллегии Вер­ховного Суда РСФСР по делу Дурнева, «Сборник постановлений
Пленума, Президиума и определений Судебной коллегии Верхов-, ного Суда РСФСР»,
М., 1964, стр. 191).

Иное суждение—о том, что привлечение лица в качестве обви­няемого
и предъявление ему обвинения прекращает течение сро­ков давности, в силу чего
суд вправе вынести обвинительный приговор с назначением подсудимому наказания
даже при истече­нии сроков давности к моменту вынесения приговора — см. И. Г а
л ь п е р и н, Как исчислять срок давности привлечения к’ уголовной
ответственности? («Советская юстиция» 1966 г. № 9, стр. 8—9). Критику этой статьи -— см. В. М а л к о в, Исчисление сроков давности привлечения к уголовной
ответственности («Со­ветская юстиция» 1966 г. № 22, стр. 6—7),

94

В процессе грамматического толкования мы встре­чаемся иногда
с употреблением законодателем в различ­ных значениях одних и тех же терминов. В
различных значениях употребляется, например, термин «обвине­ние». Так, ст. 5
УПК в числе обстоятельств, исключаю­щих производство по уголовному делу,
указывает на наличие в отношении лица, совершившего преступление, по тому же
обвинению вступившего в законную силу приговора, определения или постановления
о прекраще­нии дела. Само собой разумеется, что законодатель по­нимает здесь
под обвинением содержание инкриминируе­мых обвиняемому обстоятельств. Статья 90
УПК говорит об исключительных случаях применения меры пресече­ния в отношении
подозреваемого до предъявления ему обвинения, понимая под обвинением в этом
случае акт предъявления определенному лицу постановления о при­влечении его к
уголовной ответственности в качестве об­виняемого. Статьи 143 и 148 УПК
вкладывают в понятие обвинения само содержание такого постановления. Статьи 248
и 250 УПК, предусматривающие участие в судебном заседании прокурора и
общественного обвини­теля, употребляют термин «обвинение» в смысле обвини­тельного
тезиса, который обвинитель поддерживает пе­ред судом. Статья 298 УПК говорит об
обвинении как о предлагаемой сторонами формулировке решения по де­лу,
формулировке, которую они вправе представить суду в письменном виде по
окончании судебных прений, но до удаления его в совещательную комнату.

Различный смысл, вкладываемый законодателем в одно и то же
слово, не случаен. Он выражает разные стороны многогранного правового
института, каким яв­ляется обвинение1. Правильно   уяснить в каждом кон-

1 Возражая против этого, Ф. Н. Фаткуллин указывает, что
законо­датель не дает разных понятий обвинения, что в законе дается единое
понятие содержания этого правового института как сово­купности выявленных по
делу и инкриминируемых обвиняемому преступных фактов (действий), из которых
складывается состав преступления, служащий основанием для уголовной
ответстренно-сти этого лица (Ф. Н. Фяткуллин, Обвинение и изменение его в суде,
Казань, 1963, стр. 28; он же, Обвинение и судебный приговор, Казань, 1965, стр.
35, 46). В то же время автор резко разграничивает два понятия: обвинение
вматериальноправовом и процессуальном смысле.

95

кретном случае этот смысл — необходимое условие при­менения
соответствующих норм уголовно-процессуально­го законодательства. Сделать это,
по общему правилу, можно не иначе, как путем толкования данного термина в
сочетании с другими. Но здесь мы сталкиваемся с дру­гой стороной вопроса о
грамматическом толковании нор­мативного акта: для его правильного усвоения
необходи­мо уяснение не только каждого слова, но и сочетания употребляемых слов
и предложений.

Согласно ст. 195 УПК, например, предварительное следствие
приостанавливается: 1) в случае, когда обви­няемый скрылся от следствия или
суда или когда по иным причинам не установлено его местопребывание; 2) в случае
психического или иного тяжкого заболева­ния обвиняемого, удостоверенного
врачом, работающим в медицинском учреждении; 3) в случае неустановления лица,
подлежащего привлечению в качестве обвиняемого.

Если учесть, что под обвиняемым следует понимать лицо, в
отношении которого собрано достаточно доказа­тельств, уличающих его в
совершении определенного преступления, и которое в установленном законом по­рядке
привлечено к уголовной ответственности, то пред­ставится очевидным, что
приостановление расследова­ния в первых двух случаях возможно лишь после этого
приостановление расследования; по третьему основанию возможно только до
привлечения лица к уголовной от­ветственности в качестве обвиняемого. И хотя об
этом текстуально в нормативных актах не сказано, грамма­тическое толкование
используемых законодателем тер­минов, как и усвоение связи между ними, приводит
к указанному суждению.

Значение правильного понимания употребляемых терминов, как и
связи между ними, можно проиллю­стрировать и на следующем примере.

В один из областных судов поступила кассационная жалоба
осужденного 3., в которой было указано, что в суде первой инстанции ему не было
предоставлено пра-

Не считая, что закон формулирует несколько понятий института
«обвинение», как и не разделяя суждений автора о д»ух самостоя­тельных видах
обвинения,— мы говорим лишь о многогранности этого единого понятия, как и о
том, что законодатель употребляет один и тот же термин в разных аспектах,
выражающих разные стороны данного понятия.

96

во произнесения речи в ходе судебных прений. Дело слушалось
с участием прокурора и общественного за­щитника; от помощи назначенного ему
судом адвоката подсудимый отказался. Из протокола судебного заседа­ния
кассационный суд усмотрел, что 3. было предостав­лено последнее слово, но в
судебных прениях он не уча­ствовал. Возник вопрос: следует ли подсудимому предо­ставлять
право и последнего слова и речи в судебных прениях при участии в судебном
заседании обществен­ного защитника.

В ст. 295 УПК сказано: судебные прения состоят из речей
обвинителей, а также гражданского истца, граж­данского ответчика или их
представителей, защитников и подсудимого, если защитник в судебном заседании не
участвует. Согласно ст, 47 УПК защитниками по делу могут быть адвокаты,
представители профессиональных союзов и других общественных организаций,
близкие родственники, законные представители обвиняемого и другие лица,
допущенные к участию в деле в качестве защитников по постановлению судьи или по
определе­нию суда.

На первый взгляд может показаться, что по мысли законодателя
участие в деле любого защитника исклю­чает участие подсудимого в судебных
прениях. В дейст­вительности это не так. В приведенной из текста ст. 295 УПК
фразе о защитниках говорится дважды: в первом случае — во множественном числе,
во втором — в един­ственном. Кого же именно из защитников имеет в виду
законодатель во втором случае?

Можно было бы ограничиться здесь одним только грамматическим
истолкованием мысли законодателя, будь он в этом вопросе более точен.
Отсутствие необхо­димой точности заставляет нас для окончательного ре­шения
вопроса обратиться к логике, которая приводит к выводу, что во втором случае
речь идет о защитнике профессиональном, об адвокате, выступающем от имени и по
поручению подсудимого, а не о защитнике общест­венном, выступающем от имени и
по поручению обще­ственной организации  (коллектива трудящихся).

Именно так решает этот вопрос УПК большинства союзных
республик, которые в отличие от УПК РСФСР указывают наряду с «защитником» —
«общественного защитника», говоря о праве подсудимого участвовать в

97

7, П.  С.   Элькннд

судебных прениях лишь при отсутствий «защитника», а не
«общественного защитника»1.

В процессе грамматического толкования закреплен­ных законом
норм уголовно-процессуального права мы иногда сталкиваемся с неоправданным
описательным изложением специальных юридических понятий, которые могли бы быть
выражены более кратко и точно специ­альными терминами. Ведь ленинское
требование о яс­ности и доступности советского закона2, как и извест­ные
суждения А. М. Горького о необходимости смысло­вой точности употребляемых
слов3, не исключают, а, наоборот, предполагают совершенствование и популяри­зацию
юридической терминологии. Качество последней во многом выражает уровень
юридической, и в частно­сти правотворческой, техники, составляющей важное
условие укрепления социалистической законности в сфе­ре уголовного
судопроизводства4. Основателен в этом смысле был упрек, высказанный в 30-х
годах на встрече филологов с юристами в адрес последних, в том, что юридический
язык в ряду «профессиональных языков» едва ли не самый отсталый5. И хотя в
последующем по­ложение существенно изменилось, так как рост право­вой культуры,
совершенствование законодательства и практики его применения необходимо
означали и совер­шенствование юридической терминологии, однако в
нор-мотворческой и нормоприменительной деятельности и ныне приходится
встречаться с отдельными фактами не­дооценки специальной юридической
терминологии, точно выражающей соответствующие понятия.

1              См., например, ст.ст.  316 УПК
Азербайджанской    ССР, 298 УПК

Грузинской ССР, 295 УПК Киргизской ССР, 326 УПК Литовской

ССР, 294 УПК Латвийской ССР, 318 УПК УССР, 305 УПК Турк­

менской ССР и др. Едва ли   можно согласиться с тем, что
УПК

Эстонской ССР лишает подсудимого возможности   участвовать в

судебных прениях, если в деле участвует «защитник» или «обще­

ственный защитник» (ст. 256).

2              В. И. Ленин,   Полн, собр. соч., т. 53, стр.
143.

3              А. М. Г о р ь к и й,   О языке, «Известия»
18 марта  1934 г.,   № 66.

4              Интересные суждения о понятии, значении и
дифференциации юри­

дической  техники — см. О. А. Красавчиков, Советская наука

гражданского права,  «Ученые труды Свердловского
юридического

института», т. VI, Свердловск, 1961, стр. 122—123.

5              Р а в и ч,   О  языке  законов   и
документов,   «Советская   юстиция»

1934 г. № 6, стр. 17,

98

Закон о судоустройстве Союза ССР, союзных и авто­номных
республик 1938 года, например, отказался от употребления общедоступного и
широко известного в практике уголовного судопроизводства термина «касса­ция»
как термина иностранного, заменив его сложным, описательным обозначением
института обжалования, оп­ротестования и пересмотра приговоров, решений и опре­делений,
не вступивших в законную силу. Соответствен­но, термины «производство в порядке
надзора» были заменены таким сочетанием слов, как «обжалование и опротестование
приговоров, решений и определений, вступивших в законную силу».

Мы отнюдь не за безграничное использование в со­ветском
законе иностранных слов и понятий, но мы ре­шительно против крайностей в борьбе
с употреблением иностранных слов и понятий. Следует приветствовать восстановление
указанных терминов действующим уго­ловно-процессуальным  законодательством.

Приведем другой пример. Широко известны споры, которые на
протяжении ряда лет вызывало одно лишь упоминание о презумпции невиновности и
принципе со­стязательности в советском уголовном процессе. Эти спо­ры во многом
определялись смешением одноименных для советского и буржуазного
уголовно-процессуального права институтов, проистекающим из переоценки их
внешней, текстуальной формы в ущерб социальному со­держанию. Вопреки известным
указаниям В. И. Ленина о возможности использования советским обществом в
интересах трудящихся лучших форм, которые выработа­ла человеческая культура1,
некоторые ученые рассматри­вали эти правовые институты как буржуазные, неприем­лемые
для советского уголовного судопроизводства глав­ным образом потому, что
одноименные понятия известны буржуазному праву. При этом игнорировалось их
после­довательно социалистическое содержание, соответствие природе и задачам
советского уголовного судопроизвод­ства в наших условиях, как и лживый,
лицемерный характер этих начал в буржуазном судопроизводстве2.

1              В. И. Ленин, Полн. собр, соч., т. 41, стр.
304.

7*

2              См., например,  М. А, Ч е л ь ц о в,   О
недопустимости перенесения

буржуазных  конструкций   в   советскую   уголовно-процессуальную

теорию,    «Ученые    записки    ВЮЗИ»,    вып. 

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ