Главная

Разделы


Теория государства и права
Аграрное право
Государственное право зарубежных стран
Семейное право
Судебные и правоохранительные органы
Криминальное право
История государства и права России
Административное право
Гражданское право
Конституционное право России
История государства и права зарубежных стран
История государства и права Украины
Банковское право
Правовое регулирование деятельности органов ГНС
Юридическая психология
Финансовое право
Юридическая деонтология
Трудовое право
Предпринимательское право
Конституционное право Украины
Разное
История учений о государстве и праве
Уголовное право
Транспортное право
Авторское право
Жилищное право
Международное право
Международное право
Наследственное право
Налоговое право
Экологическое право
Медицинское право
Информационное право
Судебное право
Страховое право
Торговое право
Хозяйственное право
Муниципальное право
Договорное право
Частное право

  • Вопросы
  • Советы
  • Заметки
  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12. > 

    §3. Понятие и виды норм советского уголовного права

    Изучением особенностей уголовно-правовых норм со­ветские криминалисты начали заниматься сравнительно недавно. В прежние годы в монографической и учебной литературе по советскому уголовному праву рассматри­валось лишь строение статей Особенной части Уголовно­го кодекса или же эти понятия отождествлялись. В по­следние годы вопросы соотношения системы права и си­стемы законодательства широко обсуждаются в юриди­ческой литературе. Указывается, в частности, что понятие законодательства не тождественно понятию права; нор­мативные акты содержат помимо правовых норм опре­деления, призывы, указания на мотивы и цели издания данного акта и другие положения, не являющиеся пра­вом. Законодательство соотносится с правовыми норма­ми как форма с содержанием. Однако было бы невер­ным считать законодательство простой оболочкой пра­вового содержания; в действительности это форма само­го существования правовых норм, средство их организа-

    ции,  придания    им  определенности   (119,    с.   31;    120, с. 22—24).

    Многие криминалисты, к сожалению, не критически восприняли вышеприведенную трактовку уголовно-пра­вовой нормы представителями Общей теории права. В. Г. Смирнов, например, поддержал мнение С. В. Куры-лева и Н. П. Томашевского о том, что санкция норм Особенной части уголовного законодательства выполня­ет ту же роль, какую выполняет диспозиция в нормах гражданского законодательства. «В санкциях норм Осо­бенной части уголовного законодательства, — пишет В. Г. Смирнов,— содержатся собственно правовые пред­писания, в соответствии с которыми организуются обще­ственные отношения, возникающие вследствие соверше­ния преступления» (71, с. 35).

    Неудивительно поэтому, что эти криминалисты встре­чаются со значительными затруднениями при характе­ристике уголовной противоправности. В. Г. Смирнов и М. Д. Шаргородский выносят уголовную противоправ­ность за рамки состава преступления, отрывая ее от ос­нования уголовной ответственности (121, с. 518). В рабо­те «Функция советского уголовного права» В. Г. Смир­нов, не касаясь вопроса об уголовной противоправности, отмечает, что «уголовно-правовые обязанности, форми­руемые в этой части нормы уголовного законодательст­ва (запрет или веление совершить какое-то действие), являются связующим звеном между определенным пра­вилом поведения, установленным в каких-либо иных социальных нормах, и наказанием, раскрываемым в другой части этой же уголовно-правовой нормы» (71, с. 35). Я- М. Брайнин определяет уголовную противо­правность как «противоречие деяния тем правовым нор­мам, которые охраняются уголовным законом». Хотя здесь же указывает, что «противоправность выражается •• прежде всего в составе преступления» (60, с. 18—19).

    Отдельные криминалисты, не согласившись все же с отнесением уголовно-правовых норм к числу сугубо ох-; ранительных, стали выделять при их анализе два ком­плекса велений: обращенных к гражданам и обращен­ных к органам государственной власти. Отстаивая тезис о двуедином характере уголовно-правовой нормы, на­званные авторы вынуждены указывать на «слияние» или «совпадение» различных ее элементов. М. Блум, напри­мер, анализируя строение уголовно-правовой нормы в

    36

     

    двух названных аспектах, приходит к выводу, что та часть уголовно-правовой нормы, которая является гипо­тезой и диспозицией для граждан, обращается гипоте­зой для суда, а санкция уголовно-правовой нормы, рас­сматриваемой в первом аспекте, тождественна диспози­ции ее второго аспекта. Что касается санкции правовой нормы, обращенной к государственным органам, то ее М. Блум находит в ст. 169 УК Латвийской ССР, преду­сматривающей уголовную ответственность за вынесение судьями неправосудного приговора из корыстных или иных личных побуждений (122, с. 65—111). Искусствен­ный характер такого построения становится совершенно очевидным, если довести его до логического конца: субъ­ектом ответственности по советскому уголовному праву может быть государственный орган — суд. Дело здесь, очевидно, в том, что ст. 169 УК Латвийской ССР, на ко­торую ссылается М. Блум, содержит самостоятельную уголовно-правовую норму, обращенную, однако, не к суду, а, как и все уголовно-правовые нормы о должност­ных преступлениях, к конкретным должностным лицам во избежание злоупотребления ими своим служебным положением. Таким образом, уголовно-правовая норма, обращенная к государственным органам, остается в конструкции М. Блум вне обеспечения уголовно-право­вой санкцией, а следовательно, советское уголовное пра­во в специально-юридическом плане не регулирует дея­тельности судебных органов.

    Нам представляется, что вообще неоправданно рас­сматривать уголовно-правовую санкцию в качестве пра­вила поведения для государственных органов1. Такой взгляд развивается, как указывал О. Э. Лейст. «Санк­ция,— пишет автор,— является не только угрозой пс отношению к возможному правонарушителю, но и пра­вилом поведения (диспозицией) соответствующих госу­дарственных органов, реализующих эту угрозу в случае правонарушения» (85, с. 186). А. М. Васильев в рецен­зии на указанную работу О. Э. Лейста с полным осно-

    1 «Неправильно,— указывает логик Ю. Н. Солодухин,— опре­делять деонтические понятия через понятие санкции; более правиль­ным, видимо, является обратный подход — санкция должна опреде­ляться через деонтическое понятие... На практике нормы, регули­рующие поведение людей, устанавливаются не в зависимости от того, какие имеются в распоряжении санкции, а в зависимости от значимости той или иной нормы» (123, с. 302).

    37

     

    ванием отмечает, что такое утверждение вступает в про-; тиворечие с отправным тезисом работы, согласно кото­рому санкция — это указание нормативного акта на: меры государственного принуждения, применяемые к на- > рушителям нормы права в целях охраны социалистиче-; ского правопорядка» (124, с. 165).

    В самом деле, если взять для иллюстрации любую \ уголовно-правовую санкцию, то в ней только и указы­вается на ту или иную меру уголовного наказания. В ст. 103 УК РСФСР, например, сказано: «Умышленное убий-] ство, совершенное без отягчающих обстоятельств, ука-| занных в ст. 102 настоящего Кодекса,— наказывается^ лишением свободы на срок от трех до десяти лет». Дру- ] гое дело, что «право не может «самообеспечиваться»,! сколько бы угроз оно ни провозглашало» (125, с. 23).; Поэтому в случае нарушения уголовно-правовой нормы] в уголовно-правовое регулирование вводится целый ряд] новых элементов процессуального, исправительно-тру-1 дового и иного характера, направленных на достижение! цели материальной нормы уголовного права (126, с. 144).| Нет сомнения в том, что применение уголовно-правовых! норм осуществляется уполномоченными на то государ-, ственными органами, и их деятельность не может быть ] оставлена вне правовой регламентации. Компетенция| каждого из них устанавливается соответствующими по-] ложениями, ведомственными нормативными актами,! процессуальными нормами и т. д. Так, обязанность воз­будить уголовное дело, раскрыть преступление и нака­зать виновных лиц прямо предусмотрена в ст. 3 Основ] уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных| республик. «Суд, прокурор, следователь и орган дозна-| ния,— говорится в этой статье,— обязаны в пределах] -своей компетенции возбудить уголовное дело в каждом! случае обнаружения признаков преступления, принять] все предусмотренные законом меры к установлению] события преступления, лиц, виновных в совершении] преступления, и к их наказанию».

    Сказанное выше вовсе не означает, что в советском! уголовном праве вообще нет норм, регламентирующих! отношения в связи с привлечением виновных к уголов-1 ной ответственности и назначением этим лицам наказа-1 ния. Такие нормы в уголовном праве, несомненно, есть,| хотя, как уже отмечалось, не следует преувеличивать их значение, тем более сводить предмет уголовного пра-

    38

     

    ва к регулированию общественных отношений, возника­ющих вследствие совершения преступления. Задача /со­стоит в том, чтобы точно определить место и значение этих норм в системе норм материального уголовного пра­ва и отграничить от процессуальных норм, а также норм исправительно-трудового права. В связи с обсуж­дением вопросов процедурно-процессуальной формы де­ятельности органов государства в юридической литера­туре широко дискутируется вопрос о соотношении мате­риальных и процессуальных норм. Н. Г. Салищева, на­пример, полагает, что все нормы, регулирующие органи­зационную деятельность, являются по своей природе материальными (127, с. 16). В. М. Горшенев указывает, что «если организационные отношения строятся на на­чалах субординации и устанавливаются по вертикали, то они приобретают качество организационно-процессу­альных отношений и регулируются процессуальными нормами. В случае, когда организационные социальные связи строятся на началах координации и устанавлива­ются по горизонтали, они регулируются локальными ор­ганизационными нормами, включаемыми в материаль­ные отрасли права» (128, с. 51). Верно, на наш взгляд, решают этот вопрос А. М. Ким и В. С. Основин. «Не все организационные нормы,— пишут авторы,— являются процессуальными, но не все они и материальные. Про­цессуальными являются лишь те из них, которые опре­деляют порядок, процедуру применения правовых норм в организационной деятельности» (129, с. 43—44).

    «Уголовное законодательство Союза ССР и союзных республик,— как явствует из ст. 1 Основ уголовного законодательства,— определяет, какие общественно опас­ные деяния являются преступными, и устанавливает наказания, подлежащие применению к лицам, совер­шившим преступления». Более детальный анализ уго­ловного законодательства позволяет сделать вывод, что организационные нормы советского уголовного права устанавливают: во-первых, основания уголовной ответ­ственности (наличие в действиях лица состава преступ­ления) ; во-вторых, виды и размер возможного наказа­ния; в-третьих, общие начала назначения наказания; в-четвертых, виды лишения свободы и основания их на­значения, а также виды исправительно-трудовых учреж­дений; в-пятых, основания и условия признания лица °собо опасным рецидивистом; в-шестых, основания и

    39

     

    возможные формы прекращения уголовного преследова­ния или исполнения вынесенного приговора, а также ликвидации правовых последствий осуждения. Назван­ные нормы, на наш взгляд, и следует отнести к числу материальных организационных норм советского уго­ловного права. Что касается норм советского уголовно­го процесса, то «самый смысл существования и дейст­вия процессуального права состоит в том, чтобы создать максимально благоприятные условия для успешного разрешения уголовных дел... Вспомогательный харак­тер уголовно-процессуального права проявляется в том, что применение процессуального закона само по себе не создает еще оснований для изменения в материально-правовом положении заинтересованных лиц по конкрет­ному делу» (130, с. 18—19). То же самое можно сказать и об исправительно-трудовом праве, обеспечивающем исполнение уголовного наказания.

    Поэтому не само принуждение, а возможность при­нуждения составляет необходимый признак права, фак­тическое применение принуждения — лишь необходимое следствие нарушения норм права, но не является необ­ходимым атрибутом самой нормы (131, с. 90—95). Не­обходимый атрибут материальной уголовно-правовой нормы — лишь угроза применения санкции. «При нали­чии объективных условий представляется идеальным полное неприменение уголовно-правовых норм» (132, с. 51), поскольку фактическое применение принуждения представляет собой «аномалию» в уголовно-правовом регулировании. Уголовно-правовая норма в случае ее нарушения проявляет свои функциональные связи и при­водит в действие целую группу норм организационного, процессуального, исправительно-трудового и иного ха­рактера.

    На основании изложенного мы приходим к выводу, что говорить о двуедином характере уголовно-правовых норм не приходится, ибо специального комплекса веле­ний, обращенных к государственным органам, помимо организационных норм, советское уголовное право не со­держит. Уголовно-правовые нормы в первую очередь об­ращены к гражданам, состоят из трех структурных эле­ментов (гипотезы, диспозиции, санкции) и содержат все три основные формы правового регулирования: позитив­ное обязывание, запрет, дозволение.

    Диспозицией уголовно-правовой нормы всегда явля-

    40

     

    ется как содержащаяся в уголовном законе обязанность совершить или, напротив, не совершать указанного в уголовном законе деяния, так и дозволение, которое име­ет место при необходимой обороне, крайней необходимо­сти и задержании преступника. В юридической литера­туре по проблемам советского уголовного права убеди­тельно доказана необходимость введения в уголовное законодательство еще одной нормы, содержащей дозво­ление— правомерный производственный риск (133). В соответствии с этим названные уголовно-правовые нормы можно подразделить на три вида: запрещающие, обязывающие и управомочивающие.

    Сторонники охранительного характера уголовно-пра­вовых норм находят обычно в уголовном праве лишь запрет. Но и уголовно-правовой запрет, по их мнению, правилом поведения не является, поскольку он носит общий характер и не предписывает обязанности совер­шить какое-либо положительное действие. «Общие за­преты,— как указывает С. С. Алексеев,— по своим глав­ным юридическим особенностям тяготеют скорее всего к государственно-правовым предписаниям... Их общий характер, обращенность ко всякому и каждому, глубин­ные функции в интегрировании и развитии правового ре­гулирования — все это «выдает» их принадлежность к сфере государственного права» (134, с. 48). Уголовно-правовые же запреты такими свойствами не обладают. Уголовно-правовые нормы, содержащие запреты, не об­ращены, во-первых, ко всякому и каждому. В противном случае всех советских граждан следовало бы считать потенциальными преступниками. Уголовно-правовые за­преты, во-вторых, не относятся к общим запретам и по своему конкретному содержанию. Так, норма уголов­ного права, запрещающая, например, убийство, отнюдь не содержит общего запрета лишения жизни, ибо она не запрещает лишения жизни другого человека при от­сутствии умысла или неосторожности, лишения жизни в состоянии необходимой обороны. Названный з'апрет не относится к лишению жизни, совершенному душевно­больным или малолетним, не достигшим возраста, на­чиная с которого возможна уголовная ответственность. Пределы формальной определенности уголовно-право­вого запрета, таким образом, определяются материаль­ным признаком преступного деяния — его общественной опасностью, что и обусловливает его особый, импера-

    41

     

    тивно-обязательный характер. Тот факт, что при совер­шении преступления нарушается не только уголовно-правовая норма, но и нормы морали, а зачастую и нор­мы других отраслей права, не колеблет этого общего положения, поскольку для уголовной противоправности принципиальное значение имеет вопрос только о том, нарушена или нет запрещенность деяния именно уго­ловно-правовой нормой. Нормы морали, а также нормы других отраслей права в этом случае, не имея для уго­ловного права самостоятельного значения, выполняют оценочную функцию по отношению к преступному дея­нию или, будучи возведенным самим уголовным зако­ном в ранг признаков уголовной противоправности (бланкетные диспозиции), уточняют сферу уголовной противоправности во избежание громоздкости уголов­ного закона и дублирования.

    Для  обоснования  мнения,  исключающего самостоя­тельный характер уголовной противоправности, нередко ссылаются   на    обусловленность   обязательности    ряда уголовно-правовых запретов формой вины. «Сама поста­новка   вопроса   о  юридической  обязанности  запрета   в зависимости от того, при какой форме вины лицо нару­шает этот запрет,— пишет,  например,  И.  Ребане,— со­держит  в  себе  непреодолимое  противоречие.  Правило поведения  либо   существует,  либо  его  нет...  Вопрос  о' вине возникает лишь впоследствии, при нарушении уже действующих   норм...   Поэтому...— заключает   И.   Реба-( не,— правовая   норма   не   является   обратной   стороной: состава правонарушения»   (135, с. 95—96). С мнением; И. Ребане следует согласиться в той части, что форму- > лировать  правило  поведения  по  схеме «не убивай  по: неосторожности» действительно нельзя. Но это еще не! доказывает, что ст.  106 УК РСФСР не содержит пра-1 .вила поведения. Дело в том, что уголовно-правовая нор-1 ма, содержащаяся в ст. 106 УК РСФСР, запрещает не убийство по неосторожности, а неосмотрительное пове-1 дение, которое может привести к лишению жизни дру-1 того  человека. Данная  норма  поэтому направлена  нг предотвращение различного рода неуместных «шуток», «розыгрышей»  и  просто беспечных поступков,  создаю-1 щих реальную угрозу для жизни других людей.

    Уголовно-правовой запрет, таким образом, в плане специально-юридической функции советского уголовного права, обращен к лицам с антисоциальной установкой

    42

     

    или неустойчивым гражданам («изолированным инди­видам»), отличается детализированностью своего содер­жания, носит императивно-обязательный характер и призван удерживать названных лиц в конкретных ситуа­циях от совершения общественно опасных деяний.

    Многие уголовно-правовые нормы далее содержат" обязанность конкретных лиц в конкретных ситуациях совершать активные действия. Необходимо подчеркнуть, что таких норм в уголовном законодательстве не так уж и мало: по существу, это все уголовно-правовые нор­мы, предусматривающие ответственность за бездействие. Некоторые из них (например, нормы о недонесении,, попустительстве) служат средством предотвращения других, более тяжких преступлений.

    Диспозиция уголовно-правовой нормы, наконец, мо­жет содержать и дозволение. Ст. 13 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик и ст. 16 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 июля 1966 года «Об усилении ответственности за хулиганство» наделяют, например, граждан правом предотвратить преступное посягательство собственны­ми силами или задержать преступника, вынужденно причинив ему при этом определенный вред. Названные нормы имеют чрезвычайно важное значение для акти­визации деятельности советских граждан в деле предот­вращения преступных посягательств.

    Диспозиция уголовно-правовых норм, содержащая обязанность совершить или, напротив, не совершать ука­занного в уголовном законе деяния, а также содержа­щая дозволение, предполагает определенные условия, при наличии которых обязанность или дозволение долж­ны быть или могут быть выполнены. В юридической литературе было высказано мнение о том, что импера­тивный характер уголовно-правовых предписаний ис­ключает какие-либо условия и предположения. «Зачем предположение «если»,— пишет, например, А. В. Ры­бин,— ...в нормах уголовного права, где сама норма права должна начинаться и начинается с перечисления социально опасных действий, рассматриваемых как пре­ступление. Более правильно было бы сказать, что в нор­ме права, устанавливающей наказуемые деяния, нет надобности в предположениях, так как они несовмести­мы с ее категорическим характером» (136, с. 41). Нам Же представляется, что императивный характер уго-

    43

     

    ловно-правовых норм тем более исключает существова­ние уголовно-правовых норм без гипотез. Верно указы­вает по этому поводу П. Е. Недбайло: «В социалистиче­ском обществе, в обществе законности и правопорядка, безусловных норм нет и быть не может» (137, с. 64). Этого обстоятельства не учитывает, на наш взгляд, И. Ребане, критикуя авторов, признающих самостоя­тельность уголовной противоправности. И. Ребане, в частности, указывает, что «специфической уголовной противоправности (как и других видов противоправно­сти) нет вообще... Являясь свойством одного из видов общественно опасных деяний, сама противоправность на виды не распадается... Отдельным отраслям совет­ского права не соответствуют специфические, только им присущие виды противоправности... В зависимости от обстоятельств дела, нарушений одной и той же нормы права (например, нормы, обязывающей соблюдать пра­вила и положения о паспортах) может повлечь за собой различные виды мер ответственности (в данном примере либо уголовное наказание, либо меры административ­ного взыскания» (135, с. 98—102). Что же имеет в виду И. Ребане под «обстоятельствами дела»? Очевидно, тот момент, что уголовная ответственность за нарушение паспортных правил предполагает, в отличие от адми­нистративной ответственности за это нарушение, ряд дополнительных условий. Так, ст. 198 УК РСФСР уста­навливает уголовную ответственность за «злостное на­рушение паспортных правил в местностях, где введены специальные правила проживания и прописки, если это нарушение выразилось в проживании без паспорта или без прописки и если ранее лицо за это уже было дважды подвергнуто административному взысканию». Уголовно-правовую норму, содержащуюся в ст. 198 УК РСФСР .можно, таким образом, сформулировать так: «Если лицо уже дважды подвергалось административному взыска­нию за проживание без паспорта или без прописки в местностях, где введены специальные правила прожи­вания и прописки, то ему запрещается вновь проживать без паспорта или без прописки в этих местностях, в противном случае лицо будет наказано лишением сво­боды на срок до 1 года, или исправительными работа­ми на тот же срок, или штрафом до пятидесяти рублей». Дело здесь, по-видимому, опять-таки в том, что в связи с абсолютизированием значения охранительной

    44

     

    функции советского уголовного права в юридической читературе недостаточное внимание уделялось специ­фике уголовно-правовой гипотезы. «В целях строгого и неуклонного соблюдения социалистической законно­сти,— пишет Н. Д. Дурманов,— четкого отграничения действий, влекущих уголовное наказание, от всех иных советский уголовный закон чрезвычайно расширил дис­позицию уголовно-правовой нормы за счет резкого сокращения элементов гипотезы. Все условия, в кото­рых совершается уголовно наказуемое деяние, относят­ся не к гипотезе, а к диспозиции уголовно-правовой нор­мы, так как в уголовном праве эти условия — часть состава преступления... Такая полнота диспозиции уго-товно-правовой нормы объясняется необходимостью от­разить в диспозиции все важные черты, характеризую­щие общественную опасность деяния, а также вид и степень этой опасности» (138, с. 117). Вполне естествен­но, однако, возникает вопрос: почему гипотеза как не­обходимый структурный элемент уголовно-правовой нор­мы не в состоянии отразить ряд черт, характеризующих ^щественную опасность деяния? Почему далее отнесе­ние ряда признаков состава преступления к гипотезе ослабит соблюдение социалистической законности или не даст возможности четко отграничить преступные дея­ния от всех иных? Как было показано выше, только по гипотезе и можно порой отграничить уголовно-правовую норму от норм административного права. Неоправдан­ное расширение диспозиции уголовно-правовой нормы за счет гипотезы привело к тому, что даже указание уголовного закона на круг субъектов стали относить к диспозиции (122, с. 97; 138, с. 117), в то время как это указание является наиболее четким признаком гипотезы (139, с. 246).

    Анализ действующего уголовного законодательства показывает, что в ряде уголовно-правовых норм гипо­теза сформулирована достаточно определенно в самой статье Особенной части Уголовного кодекса. Так, ст. 118 УК РСФСР, устанавливая уголовную ответственность за понуждение женщины к вступлению в половую связь, довольно четко указывает на условия действия соответ­ствующего правила («если женщина материально или по службе зависима»). Данную норму можно было бы сформулировать следующим образом: «Если женщина материально или по службе зависима от мужчины, то

    45

     

    последнему запрещается понуждать ее к вступлению в половую связь, в противном случае его действия нака­зываются лишением свободы на срок до трех лет».

    Еще более отчетливо гипотеза уголовно-правовых норм прослеживается в нормах, предписывающих совер­шение активных действий. Так, уголовно-правовую нор­му, содержащуюся в ст. 88 УК РСФСР, можно изло­жить по следующей схеме: «Если лицу достоверно из­вестно о готовящихся или совершенных государствен­ных преступлениях, предусмотренных ст. 64—69, а так­же 72, 77 и 89 УК РСФСР, то лицо обязано сообщить об этом в соответствующие государственные органы, в противном случае его бездействие наказывается лише­нием свободы на срок от одного года до трех лет...»

    Уголовно-правовая норма, как верно отмечают мно­гие авторы, слагается не только из признаков Особен­ной, но и Общей части Уголовного кодекса (140, с. 79—83; 141, с. 54). Поэтому отдельные признаки гипо­тезы норм Особенной части могут содержаться в статьях Общей части. Так, М. Блум, анализируя уголовно-право­вую норму, запрещающую убийство, верно указывает, что условиями, при которых эта обязанность должна быть выполнена, являются (помимо указания на круг субъектов, которые М. Блум относит к диспозиции) отсутствие состояния необходимой обороны, а также отсутствие обязанности действовать оружием во время боя (122, с. 99—100).

    Заканчивая рассмотрение вопроса об уголовно-пра­вовой гипотезе как структурном элементе уголовно-правовой нормы, необходимо подчеркнуть, что наши представления о ее роли в уголовно-правовом регули­ровании значительно расширятся, если учесть иссле­дования советских криминологов последних лет о влия­нии конкретной жизненной ситуации на поведение чело­века. «Непосредственным источником волевого акта,— пишет В. Н. Кудрявцев,— является взаимодействие кон­кретной жизненной ситуации и свойств личности». Кон­кретная жизненная ситуация, таким образом, всегда предшествует преступлению (142, с. 38—39). Нам пред­ставляется, что именно названная ситуация и является применительно к нормам советского уголовного права тем юридическим фактом, который порождает возникно­вение уголовно-правовой обязанности* совершать или не совершать запрещенные уголовным законом деяния.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12. > 





    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2018 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.