Главная

Разделы


Теория государства и права
Аграрное право
Государственное право зарубежных стран
Семейное право
Судебные и правоохранительные органы
Криминальное право
История государства и права России
Административное право
Гражданское право
Конституционное право России
История государства и права зарубежных стран
История государства и права Украины
Банковское право
Правовое регулирование деятельности органов ГНС
Юридическая психология
Финансовое право
Юридическая деонтология
Трудовое право
Предпринимательское право
Конституционное право Украины
Разное
История учений о государстве и праве
Уголовное право
Транспортное право
Авторское право
Жилищное право
Международное право
Международное право
Наследственное право
Налоговое право
Экологическое право
Медицинское право
Информационное право
Судебное право
Страховое право
Торговое право
Хозяйственное право
Муниципальное право
Договорное право
Частное право

  • Вопросы
  • Советы
  • Заметки
  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    §1. Постановка проблемы и общее решение

    Вопрос о характере норм уголовного права вот уже более ста лет является одним из самых дискуссионных. "Имеют ли нормы уголовного права самостоятельное нормативное значение или только подкрепляют нормы других отраслей права санкцией — вопрос, который об­суждали С. Будзинский, Г. Е. Колоколов, Н. Д. Серги­евский, Н. С. Таганцев, А. Н. Круглевский и другие русские дореволюционные авторы. Воззрения большин­ства названных авторов находились под сильным влия­нием нормативной теории немецкого криминалиста К- Биндинга.

    «В России,— отмечал Н. С. Таганцев,— литература уголовного права, как и вообще вся наука правоведе-лия, началась с переводов с иностранных языков, при­чем прежде всего при Петре Великом и Екатерине II были переведены сочинения, касающиеся вопросов уго­ловного права лишь как части государственного права вообще, а с Александра I появились переводы и специ­альные исследования по уголовному праву» (50, с. 28).

    Согласно нормативной теории Биндинга признание деяния противоправным находится в нормах государ­ственного, гражданского, административного и между­народного права, которые и во времени, и логически предшествуют уголовному закону. В уголовном законе нет норм, определяющих поведение граждан, он адре-

    Ю

     

    суется лишь к органам власти и содержит повеление О применении наказания в случае совершения деяния, описанного в его диспозиции. Уголовное право, таким образом, не создает собственных норм, а является про­дуктом других отраслей права. Решающее значение в уголовном законе имеет санкция. Диспозиция же уго­ловного закона только воспроизводит нормы, относя­щиеся к другой отрасли права, и лишена какого бы то* ни было нормативного значения. Возражая мнению о том, что преступление нарушает уголовный закон, К. Биндинг писал, что в этом случае «положение уго­ловного закона, на основании которого приговаривается преступник, отождествляется с юридическим положе­нием, которое преступник нарушает. Всякий уголовный закон содержит в себе описание преступного деяния (диспозитивная часть) и назначение за него наказания (санкция), но описание логически не может быть нару­шено, напротив, для применения уголовного закона безусловно необходимо, чтобы учиненное было юриди­чески тождественно с диспозицией закона, с его опре­делением; неисполнение же или, вернее, неприменение санкции возможно, конечно, только со стороны органов судебной власти, а не со стороны правонарушителя. Несомненно, что закон, который нарушается, логически в идее и даже фактически по времени (обыкновенно, хотя и не всегда), должен предшествовать закону, по которому наказывается нарушитель» (51, с. 4—6).

    Норма права, по мнению К. Биндинга,— это абстрак­ция, существующая вне времени и пространства. Источ­ником норм является внешняя по отношению к обще­ству и стоящая над индивидами некая «основная нор­ма», «норма солидарности». Действующие нормы, в частности нормы права, являются вечными, и часть этих норм существует с древнейших времен до настоя­щего времени почти без изменений. К. Биндинг утверж­дал, что десять заповедей и сегодня составляют основ­ные и высшие устои нравственного и правового воспи­тания (52, с. 159—160).

    Теория Биндинга непосредственно вела к признанию-' тезиса о «неделимости прав» и, следовательно, «един­стве неправды». «В случае нарушения чьих-либо прав,— писал один из ее сторонников С. Будзинский,— судебная власть может прибегать к мерам троякого рода: она принуждает к исполнению того, что требует закон; она.

    И

     

    присуждает к вознаграждению причиненного ущерба; и, наконец, наказывает. Вопрос,— когда достаточны две первые меры и когда, кроме того, надобно обратиться к последней,— представляется при нарушении всякого рода прав. От разрешения этого вопроса зависит раз­личие гражданской и уголовной неправды. Теория не в состоянии провести между ними границу» (53, с. 4—5). Н. С. Таганцев также полагал, что «в тех случаях, когда одно и то же юридическое событие — кража, поджог, увечье — является производящим фактором и неправды гражданской, и неправды уголовной, каких-либо второ­степенных условий, часто даже процессуальных, доста­точно, чтобы придать всему событию характер неправ­ды или исключительно гражданской, или исключительно уголовной» (54, с. 52). Незыблемость тезиса о единстве неправды поддержали Н. Д. Сергиевский (55, с. 100— 101), А. Н. Круглевский (56, с. 141) и многие другие дореволюционные авторы.

    Отрицание нормативного значения уголовного зако­на и принципиального различия в связи с этим между преступлением и иными видами правонарушений было подвергнуто критике С. П. Мокринским. «Если уголов­ный закон,— пишет С. П. Мокринский, — карает нищен­ство в виде промысла, то, по Биндингу, окажется, что и единичный случай выпрашивания денег противопра­вен, ибо нарушает норму. Если запрещены азартные игры в виде промысла, то, по Биндингу, тот, кто един­ственный раз раскинул карты, уже совершил наказуе­мое деяние» (57, с. 24).

    Г. Е. Колоколов, критикуя концепцию К. Биндинга, также указывал, что «очевидно, в своей внешней форме уголовный закон не содержит ни запрета, ни предписа­ния. Однако это еще не доказывает верности теории Биндинга, опиравшегося в своем выводе только на внеш­нюю формулировку закона. Но следует обращать вни­мание не только на внешнюю форму, но и на логический смысл. С этой точки зрения учение Биндинга является несостоятельным. Разве уголовный закон, назначающий кару за убийство, в сущности, не формулирует юриди­ческой нормы? Уголовная норма формулируется в самом законе: кто совершит такое-то действие, тот подлежит такому-то наказанию» (58, с. 73).

    Из советских авторов обстоятельную критику теории К. Биндинга дал Н. Д. Дурманов. «Норма уголовного

    12

     

    права,— пишет автор,— дает юридическое выражение материального признака преступного деяния. Поэтому все ее определения в принципе охватывают признаки общественной опасности, и деяние, обладающее в целом такими признаками, запрещается нормой, объявляется противоправным. Пределы запрета, таким образом, определяются пределами признаков общественной опас­ности» (59, с. 184). По отношению к нормативизму в целом в юридической литературе справедливо отмеча­ется, что его реакционная сущность состоит в выхолащи­вании из правовых норм их социально-экономического и политического содержания, которое, следуя кантов-скому противопоставлению сущего и должного, выво­дится из неких трансцендентных начал (60, с. 18—19; 61, с. 214—224; 62, с. 19—33; 63, с. 7—39).

    Следует между тем заметить, что для возникновения теории К. Биндинга имелись известные законодательные предпосылки. В отличие от гражданского права, кото­рое оформилось как право защиты частной собствен­ности еще в Древнем Риме, уголовное право носило тогда лишь фрагментарный характер. Считается, что первая работа об уголовных нарушениях, принадлежа­щая перу итальянского автора Альберта Гандини, была написана во второй половине XIII века, а впервые из­дана только в 1492 году (64, с. 6). У древних народов, как свидетельствует история, не было четкого деления права на отрасли. С. Будзинский, например, указывал, что «уголовное право сначала было частью граждан­ского права и только со временем, под влиянием религи­озных и государственных идей, получило самостоятель­ность» (65, с. 3). С. К- Гогель, следуя методологии социологической школы, видел даже порок уголовного права в том, что оно приняло стройную юридическую форму, тем самым якобы копируя гражданское право» (66, с. 15—17). В России еще до появления работ К. Биндинга нормативная теория была уже частично претворена в жизнь М. Н. Сперанским при составлении свода законов 1832 года и подготовке Уложения о на­казаниях 1845 года. После смерти М. Н. Сперанского авторы Уложения 1845 года писали: «При составлении Свода граф Сперанский имел в виду расположить зако­ны уголовные таким образом, чтобы каждый оных раз­дел соответствовал состоящей с ним в связи и одно­родной ему части Свода; в частности, разделы о прес-

    13

     

    туплениях против веры и государственных соответство­вали разделу законов основных, раздел о должностных преступлениях соответствовал постановлениям о служ­бе и т. д.»  (67, с. 40—41). Авторы Уложения вместе с тем   отмечают,   что  система   Сперанского   оказалась   в действительности не вполне последовательной (67, с. 42). В современных условиях классификация правонару­шений  на  преступления,   административные,  дисципли­нарные  и  гражданско-правовые   проступки   никем   не оспаривается. Не оспаривается и соответствующая диф­ференциация    юридической    ответственности.    Однако исторически сложилось так, что только преступные дея­ния получили законодательное оформление в система­тизированном  нормативном   акте — Уголовном   кодексе. Достаточно четкого деления правонарушений на виды современное законодательство  не дает.  Всем  памятна дискуссия на страницах «Литературной газеты» о Ко­дексе проступков, в ходе которой предлагалось произ­вести   определенную   «чистку»   уголовных   кодексов   от деликтов, не требующих применения столь острых мер государственного принуждения,  как уголовное  наказа­ние. «В интересах укрепления социалистической закон­ности,— верно указывает А. А. Ушаков,— следует дать четкую     правовую    регламентацию    правонарушений. Нужен не только Уголовный  кодекс,  но и кодексы  об административной, дисциплинарной и гражданской от­ветственности,    ибо,    чтобы   соблюдать    общественный порядок, граждане должны знать, влечет ли соверше­ние того или иного деяния санкцию, и если влечет, то какую» (68, с. 25—26). Принятие 23 октября 1980 года Основ законодательства Союза ССР и союзных респуб­лик об административных правонарушениях, введенных в действие с 1 марта 1981 года (69, ст. 909), предстоя­щая разработка Кодекса РСФСР об административных правонарушениях, проект которого представлен в Пре­зидиум Верховного Совета РСФСР 1 декабря 1981 года (70,   ст.   1612),   положили   начало   систематизации   не только уголовно наказуемых, но и иных правонаруше­ний. В этой связи нельзя согласиться с утверждением о вспомогательном   характере   уголовно-правовых   норм, которое даже после отмены в уголовном праве аналогии не только имеет место, но и, как ни странно, является едва ли не общепризнанным. «Рассматривая содержа­ние правовой обязанности статьи Уголовного кодекса,—

    14

     

    указывает В. Г. Смирнов,— можно видеть, что она носит субсидиарный характер. Она подчеркивает особую заин­тересованность Советского государства в охране того или иного общественного отношения, но сама, как та­ковая, ничего непосредственно не организует» (71, с. 144—145). Возрождают, по существу, идею о «един­стве неправды» А. Д. Горбуза и Е. А. Сухарев. Авторы пишут: «Качественные характеристики преступления и проступка тождественны. Тождество между ними под­тверждается уже тем, что преступление и проступок в принципе есть нарушение одних и тех же правовых тре­бований» (72, с. 126). Во всех этих утверждениях не учитывается одна из важнейших особенностей право­вых норм — их формальная определенность, не прово­дится различие между обязанностями, столь разными по их социальной значимости, степени настоятельности и силе, характеру обеспеченности властной силой госу­дарства '.

    В общей теории права уголовно-правовые нормы также относят, как правило, к числу охранительных, хотя отдельные авторы в последние годы с этим мнением не соглашаются (74, с. 35; 75, с. 175). Как же соотно­сятся регулирование и охрана общественных отноше­ний? Вопрос об объеме понятия «правовое регулирова­ние» относится к числу дискуссионных. Суть разногла­сий состоит в следующем: одни авторы охватывают по­нятием «правовое регулирование» все виды воздейст­вия права на сознание и поведение людей, в том числе и его воспитательное воздействие; другие верно, на наш взгляд, полагают, что правовое регулирование включает лишь воздействие при помощи специальных юридиче­ских средств — правовых норм, правовых отношений, актов применения права и т. д. Тем не менее в юридиче­ской литературе единодушно признается, что регулиро­вать общественные отношения — значит устанавливать известные рамки, границы, пределы поведения их участ­ников. Правовое регулирование — это особый способ воздействия государства на общественные отношения, назначение которого состоит в упорядочении обществен-

    1 «Несомненно,— пишет советский логик А. А. Ивин,— что одно действие может быть более обязательным, чем другое, одна обя­занность может быть важнее другой. Естественно поэтому требо­вать от деонтических систем, чтобы они давали сравнение обязан­ностей по их силе» (73, с. 74—75).

    15

     

    ных отношений, в организации подчинения воли их субъектов воле государства с помощью правовых норм. Под охраной общественных отношений понимается пра­вовая регламентация и фактическая реализация мер государственно-принудительного воздействия. Таким образом, «охрана в специально-правовом нормативном плане есть частная функция по отношению к регулиро­ванию как обобщенной характеристике социального на­значения права» (76, с. 34). Поэтому вряд ли верно противопоставлять отрасли права друг другу по тому признаку, что одни из них закрепляют или «регулиру­ют», а другие охраняют общественные отношения. Пра­вовое регулирование в том и выражается, что норма устанавливает правило поведения и ставит это правило под государственную охрану. Точно так же и правовая охрана предполагает установление охраняющей нормой определенного правила поведения, т. е. выполнение ею регулятивной функции.

    Нам понятно стремление ряда представителей общей теории права в развитии идеи о творческой и норма­тивно-организационной роли права найти в уголовном праве мер^д государственного обеспечения для норм других отраслей права и таким образом снять вопрос об их охране. Однако согласиться с этим нельзя. Дело здесь, очевидно, в том, что правовые нормы в силу системности права могут обеспечиваться как типичными только для данной отрасли средствами, так и методами, характерными для других отраслей (гражданское пра­во, например, регулируя имущественные отношения, не­сомненно, бпределенным образом способствует борьбе с хищениями). Но поскольку у отраслей права различ­ны методы правового регулирования, формальная опре­деленность правовой нормы должна быть отнесена не только к диспозиции, но и к санкции. Действительно, «норма права как формально определенное правило по­ведения— всегда норма одной конкретной отрасли пра­ва. Правовой же акт может включать или нормы одной отрасли (Основы гражданского законодательства), или нормы разных отраслей (Основы законодательства о здравоохранении)» (77, с. 139). Поэтому нельзя согла­ситься с тем, что одна норма права обеспечивается не­сколькими санкциями, или с тем, что структурные эле­менты уголовно-правовой нормы находятся в законода­тельных актах, относящихся к иным отраслям права:

    16

     

    диспозиция — в государственном праве, а санкция — в уголовном. Ни с точки зрения формальной определен­ности правовых норм, ни с точки зрения нормативной логики, ни тем более с точки зрения социалистической законности такое положение не может быть признано оправданным. Нарушение норм иных отраслей права еще не дает нам основания для привлечения лица к уго­ловной ответственности, хотя совершение преступления обычно связано с нарушением не только уголовно-пра­вовой нормы. Это положение приобретает важнейшее значение в связи с отменой в уголовном праве анало­гии. Следует подчеркнуть, что аналогия в уголовном праве была исключена по принципиальным соображе­ниям в целях усиления правовых гарантий безопасно­сти и неприкосновенности личности, тогда как в ряде отраслей советского права аналогия допускается. «В слу­чае отсутствия закона,— говорится, например, в ст. 12 Основ гражданского судопроизводства и ст. 10 ГПК РСФСР,— суд применяет закон, регулирующий сход­ные отношения, а при отсутствии такого закона суд исходит из общих начал и смысла советского законо­дательства».

    Сказанное касается соотношения норм уголовного и государственного права. Дело здесь, по-видимому, в том, что конституционные нормы с учетом характера регули­руемых ими общественных отношений имеют довольно высокую степень обобщенности и масштабности (78, с. 14—16). Это относится не только к диспозиции кон­ституционных норм, но и к санкции. Законодатель по­этому, если и счел необходимым указать в самой Кон­ституции на возможность государственного принужде­ния, то сделал это лишь в самой общей форме. Так, в ст. 62 новой Конституции СССР сказано: «Защита со­циалистического Отечества есть священный долг каж­дого гражданина СССР. Измена Родине — тягчайшее преступление перед народом». Как диспозиция, так и санкция названной конституционной нормы получают свое развитие и конкретизацию в ст. 1 Закона об уго­ловной ответственности за государственные преступле­ния. В ряде конституционных норм к тому же повели­тельная форма изложения заменена описательной, что делает излишним указание на возможность государст­венного принуждения. Новая Конституция СССР, на­конец, содержит программно-целевые нормы, назначение которых состоит в закреплении перспектив разви­тия советского общества, которые также не могут в полном объеме получить уголовно-правовую регламен­тацию (79, с. 16—17). Критикуя точку зрения, согласно которой санкции норм государственного права находят­ся в уголовном, административном или трудовом зако­нодательстве, С. А. Авакьян справедливо отмечает, что «в предложенной конструкции правовая норма неизбеж­но отрывается от правового отношения как вида обще­ственного отношения, ради закрепления которого и по­явилась сама норма. Достаточно обратиться к нормам УК, чтобы убедиться в том, что подавляющее их боль­шинство, формулируя составы преступления с учетом конституционных положений, при необходимости разви­вают и детализируют их. При этом рождаются уже уголовно-правовые диспозиции и гипотезы» (80, с. 29—30).

    Неоправданный разрыв и даже противопоставление правового регулирования общественных отношений и их охраны порождает немало недоразумений. Н. Г. Алек­сандров на научной конференции «Проблемы искоре­нения правонарушений в СССР» отмечал, что в «зако­нодательных актах наблюдается забвение азбучных положений. Провозглашено много прав, а санкций за их нарушение нет». В. Л. Гейхман поддержал это мне­ние ссылками на конкретные нормативные акты, в ко­торых предоставляемые права не обеспечены государ­ственным принуждением. Он сослался, в частности, на нарушение прав молодых специалистов, когда им не предоставляется работа по полученной специальности, а также жилье (81, с. 131—132). Нельзя сказать, что в последние годы положение молодых специалистов существенно изменилось к лучшему. В передовой статье газеты «Правда» от 28 сентября 1979 года, озаглавлен­ной «Молодые специалисты», вновь отмечалось, что молодых специалистов нередко зачисляют в рабочие; на 36 тысяч молодых специалистов с семьями в 1978 го­ду по Российской Федерации было выделено немногим более 4 тысяч квартир и около 9 тысяч комнат (82). При таком положении стоит ли удивляться, что моло­дые специалисты иногда не являются к месту назначе­ния или преждевременно уезжают с места распределе­ния. Установление санкций за нарушение прав молодых специалистов оказало бы существенное влияние на бо­те

     

    лее строгий подход к планированию числа необходимых специалистов той или иной профессии, их плановому распределению, а также повысило бы ответственность руководителей предприятий и учреждений при состав­лении заявок на специалистов того или иного профиля. Это, в свою очередь, дало бы возможность предметно-поставить вопрос об ответственности тех молодых спе­циалистов, которые без уважительных причин не явля­ются к месту назначения.

    Можно было бы привести и другие многочисленные примеры недостаточной обеспеченности санкциями предоставляемых прав. При обсуждении, например, на кафедре гражданского права Ленинградского универси­тета монографии Ю. X. Колмыкова «Вопросы примене­ния гражданско-правовых норм» (83, с. 94) оживлен­ную дискуссию почему-то вызвало обоснованное пред­ложение автора считать закрепленное в гражданском законодательстве право на дополнительную жилую пло­щадь одновременно и правом требовать ее предостав­ления с возложением обязанности ее предоставления (84, с. 134). К Маркс между тем уже в ранних произ­ведениях подчеркивал, что перенесение центра тяжести на обеспечение провозглашенных прав — самая вырази­тельная черта подлинной демократии, в условиях кото­рой «формальный принцип является одновременно и ма­териальным принципом» (1, с. 252).

    Немало недоразумений в связи с противопоставле­нием правового регулирования общественных отноше­ний и их охраны появилось и в теории. О. Э. Лейст, на­пример, рассматривает санкцию как диспозицию — пра­вило поведения для государственных органов (85, с. 186). Ряд авторов стали различать методы правового регу­лирования общественных отношений и способы их пра­вовой охраны (71, с. 11); отдельные авторы отождест­вляют охранительную и негативную функции права и т. д. В. М. Горшенев в связи с последним обстоятельством справедливо отмечает, что «в действительности охрани­тельное свойство негативной функции весьма относи­тельно. Главная цель ее — вытеснение явлений, чуждых обществу. Следовательно, непосредственным объектом правового воздействия в плане этой функции выступают не те явления, которые нужны обществу (и, значит, под­лежат охране), а те, от которых общество хочет изба­виться» (76, с. 41—42).

    Не менее проблематичным в связи с отмеченным остается и вопрос о предмете советского уголовного пра­ва, а также вопрос об уголовной противоправности. По мнению, например, О. Э. Лейста, «уголовное право ...не имеет «своего собственного» предмета регулирова­ния, охраняя от существенного вреда различные обла­сти социальных отношений» (85, с. 105—106). Е. А. Фро­лов, напротив, находил в уголовном праве «два само­стоятельных предмета: 1) предмет уголовно-правовой охраны — это общественные отношения, соответствую­щие интересам развития социалистического общества, 2) предмет собственно уголовно-правового регулирова­ния (организации) —это конфликтные, чуждые по своей природе социализму, общественные отношения» (86, с. 8—9). Аналогичный взгляд на предмет советского уголовного права развивают М. П. Карпушин и В. И. Курлянский. «О регулирующей роли уголовного права,— пишут авторы,— правомерно говорить в двух планах: о регулировании им всей системы социалисти­ческих общественных отношений, вообще поддающихся регламентации, и о регулировании более узкой группы общественных отношений, возникающих в связи с совер­шением преступления» (87, с. 7). Авторы выдвигают даже тезис, что уголовное право регулирует поведение людей непосредственно самой уголовной ответствен­ностью.

    Следуя концепции охранительного характера уголов­но-правовых норм, криминалисты встретились также со значительными затруднениями при характеристике уго­ловной противоправности и ее соотношения с составом преступления как единственным основанием уголовной ответственности. Все это и побудило нас обратиться к истокам концепции сугубо охранительного характера уголовно-правовых норм, с тем чтобы выяснить, на­сколько она нова и оригинальна. Вместе с тем призна­ние самостоятельности норм советского уголовного пра­ва обусловливает необходимость указать, какой качест­венно обособленный вид общественных отношений они призваны регулировать и каким образом это регулиро­вание осуществляется.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2018 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.