Главная

Разделы


Теория государства и права
Аграрное право
Государственное право зарубежных стран
Семейное право
Судебные и правоохранительные органы
Криминальное право
История государства и права России
Административное право
Гражданское право
Конституционное право России
История государства и права зарубежных стран
История государства и права Украины
Банковское право
Правовое регулирование деятельности органов ГНС
Юридическая психология
Финансовое право
Юридическая деонтология
Трудовое право
Предпринимательское право
Конституционное право Украины
Разное
История учений о государстве и праве
Уголовное право
Транспортное право
Авторское право
Жилищное право
Международное право
Международное право
Наследственное право
Налоговое право
Экологическое право
Медицинское право
Информационное право
Судебное право
Страховое право
Торговое право
Хозяйственное право
Муниципальное право
Договорное право
Частное право

  • Вопросы
  • Советы
  • Заметки
  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 

    §1. Вина — выражение степени общественной опасности преступного деяния

    Вопрос о вине, как справедливо заметила Н. Ф. Куз­нецова, имеет в теории советского уголовного права до­вольно нелегкую историю (181, с. 77). Именно этот во­прос был более всего запутан буржуазной уголовно-правовой доктриной, ибо «невозможно рассуждать о морали и праве, не касаясь вопроса о так называемой свободе воли, о вменяемости человека, об отношении между необходимостью и свободой» (7, с. 115). Отсюда и острота вопроса о понятии вины, разрешение которого в значительной степени предопределяет построение си­стемы уголовного законодательства и основные направ­ления судебно-следственной практики.

    Рассматривая уголовно-правовые нормы в качестве средства предотвращения преступлений, нельзя не за­метить, что для достижения этой цели уголовная От­ветственность и наказание должны быть строго инди­видуализированы, соответствовать особенностям вины лица, совершившего преступление. Но это вряд ли можно осуществить, трактуя вину вне связи сознания лица с особенными условиями его жизнедеятельности, его пу­ти в общество, которое еще не стало социально одно­родным, через характер труда, малую группу и ближай­шие окружения с тем, чтобы «индивиду единолично не приписывать то, что на самом деле возникает только во взаимодействии» (308, с. 166). Критикуя субъективную

    118

     

    социологию народников, В. И. Ленин, обращаясь к ним, писал: «Вы говорить-то о «живых личностях» говори­те, а на самом деле берете за исходный пункт не «живую личность» с теми «помыслами и чувствами», которые действительно создаются условиями их жизни, данной системой производственных отношений, а куклу, и на­чиняете ей голову своими собственными «помыслами и чувствами». Понятно, что от такого занятия получаются одни только невинные мечтания, жизнь оказывается в стороне от вас, а вьт—в стороне от жизни» (16, с. 427). В юридической литературе между тем довольно от­четливо просматривается тенденция «выводить проти­воправное поведение из определенных элементов пси­хики человека». «При таком построении,— отмечает А. М. Яковлев,— к известным психологическим катего­риям (мотивы, интересы, потребности, установки) все­го лишь добавляются эпитеты («антисоциальный», «ху­лиганский», «корыстный» и т. д.), однако углубления зна­ний не достигается. Деление людей на «честных» (со­знательных, воспитанных) и «нечестных» (несознатель­ных, невоспитанных) без обращения к реальным дви­жущим причинам их поступков, их деятельности мало что дает для научного объяснения как социально поло­жительного, так и противоправного поведения» (309, с. 70—71).

    Распространяя материализм на понимание сущности человека, К. Маркс в знаменитом шестом тезисе о Фей­ербахе указывает: «Фейербах сводит религиозную сущ­ность к человеческой сущности. Но сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В сво­ей действительности она есть совокупность всех общест­венных отношений» (3, с. 3). Представляется поэтому весьма важным, сочетая логический метод исследования с историческим, проследить в вышеназванном аспекте развитие учения о вине в советской юридической лите­ратуре.

    Н. Ф. Кузнецова выделяет в этом развитии три основ­ных этапа: 1) 20-е годы, когда отрицалось понятие вины;

    30-е годы, когда вина стала рассматриваться в ка­

    честве   родового   понятия   умысла   и     неосторожности;

    конец   40-х — начало   50-х   годов,   когда   появились

    концепции двойного понимания вины как общего осно­

    вания уголовной ответственности и как родового поня­

    тия умысла и неосторожности (181, с. 77—78). Уже сам

    119

     

    факт столь противоречивого отношения советских кри­миналистов к вопросу о вине лишний раз подтвержда­ет справедливость слов Ф. Энгельса о том, что «ход «правового развития» состоит по большей части только-в том, что сначала пытаются устранить противоречия, вытекающие из непосредственного перевода экономиче­ских отношений в юридические принципы, и установить гармоническую правовую систему, а затем влияние и ; принудительная сила дальнейшего экономического раз- ' вития опять постоянно ломают эту систему и втягива­ют ее в новые противоречия» (13, с. 418).

    Отказ от понятия вины в 20-х годах находит в юри-, дической литературе различное объяснение. Ближе все­го, на наш взгляд, к истине приближаются два из них: | во-первых,  проникновение в  теорию  советского уголов- , ного права того времени идей социалистической школы ; уголовного права; во-вторых, стремление советских кри­миналистов во что бы   то   ни   стало   освободиться   от; гипноза старых догм и формул буржуазного уголовно­го права.

    Проникновение идей социологической школы  в нау­ку советского уголовного права 20-х годов вызвано, оче­видно, тем  всеобщим   вниманием,   которое   привлекли еще в  начале XIX века  работы  бельгийского ученого' А. Кетле по применению вероятностных представлений : к объяснению социальных явлений. Воспитанный в тра- , дициях французской  материалистической  философии и имея  хорошую   математическую   подготовку,  А.   Кетле ' задался   целью   исследовать   закономерности,   которым подчиняется человек как в области его физических и * биологических свойств, так и со стороны его нравствен­ного и даже умственного развития. Он обращается  к отчетам органов уголовного правосудия Франции, Бель­гии, Англии и проводит тщательный статистический ана­лиз этих данных.  Опубликованные им  результаты ис­следования были восприняты как сенсационные. Оказа­лось, что число преступлений из года в год неизменно. Более того, их самые различные категории также демон­стрируют удивительную повторяемость. «Мы можем зара­нее исчислять,— писал А.   Кетле,— сколько   людей   за­пятнают руки кровью себе подобных, сколько будет под­делывателей, сколько отравителей,— так же, как мож­но определить  количество  рождений  и  смертей»   (310, с. 113—114). Впечатление от   выводов  А.   Кетле   было

    120

     

    тем сильнее, что они не были умозрительными деклара­циями, а опирались на фактический материал, который мог быть доступен каждому.

    Однако построить социальную науку столь же стро­гую, как и физика, А. Кетле не удалось. Его идея сред­него человека несла в себе явно выраженные черты ме­ханического детерминизма французского математика Лапласа, с точки зрения которого в социальной жизни все причинно обусловлено однозначными законами,так же, как и в физике на основании закона механики и закона всемирного тяготения (311, с. 1—5). Механиче­ский детерминизм исходил из утверждения о качествен­ном единообразии всех сфер действительности и поэто­му единообразия законов, которым они подчиняются. Однозначный характер связей имел своей оборотной стороной признание их равноценности и не оставлял место для связей случайных. «Лапласовский детерми­низм,— пишет Л. А. Зимина,— потерпел и должен был потерпеть поражение как всеобщий принцип, ибо в со­циологии одинаково несостоятельными оказались как попытки прямого перенесения законов механики на че­ловеческое общество, так и стремление отыскать спе­цифические законы общественной жизни, не выходя за пределы той непосредственной, однозначной причинно­сти, которая характерна для законов механического движения» (312, с. 150).

    Высоко оценивая деятельность А. Кетле, К. Маркс указывал: «В прошлом у него большая заслуга: он до­казал, что даже кажущиеся случайности общественной жизни вследствие их периодической возобновляемости и периодических средних цифр обладают внутренней необходимостью» (12, с. 495—496). Вместе с тем К. Маркс подчеркивал, что «объяснение этой необходи­мости ему никогда не удавалось» (12, с. 496), посколь­ку А. Кетле абсолютно не понимал значимости произ­водственных отношений в системе социальных связей людей, понятия не имел о значении классовой борьбы в истории развития человечества. Поэтому воодушев­ление, которое охватило социальных статистиков в свя­зи с работами А. Кетле, вообразивших, что они нашли естественные законы общества, которым подчиняется отдельный человек, того не ведая, быстро прошло. Г. Рю-мелин, например, не рекомендовал социальной стати­стике смотреть «на себя как на баловня счастья, кото-

    121

     

    рому удается подбирать законы дюжинами на улице» (313, с. 29).

    Последующая научная критика оценила статистиче­ские регулярности не как фундаментальные социальные г законы, а как статистические закономерности, нивели­рующие отдельные случайности и выявляющие неко­торую общую тенденцию. Как писал Г. Рюмелин, «на- " зывать статистические регулярности законами — значит вносить в науку путаницу понятий. Устойчивость соот-' ношения полов новорожденных, например,— это всего-лишь факт, объяснение которого требует еще нахожде­ния соответствующего закона» (313, с. 38).

    Теория советского уголовного права 20-х годов тем не менее не смогла критически воспринять основной по­рок социологической школы, состоящий в том, что в об­щественной жизни всюду царит естественная необхо­димость и любой поступок человека предопределен комплексом фатальных внешних причин. Говоря языком современной науки, здесь не различались уровни детер-минации отдельных и массовых явлений. Предавалось забвению положение, сформулированное еще Гегелем, согласно которому «то, что действует на живое, само­стоятельно определяется, изменяется и преобразуется последним, ибо живое не дает причине дойти до его действия, т. е. упраздняет ее как причину...» (314, с. 680). Как следствие этого при оценке поступка пре­увеличивалось значение его «личностного смысла» в ущерб значимости поступка для общества. Именно отсю­да, по-видимому, недостаточно зрелая уголовно-право­вая теория 20-х годов и сделала вывод, что преступник — продукт социальной среды и его воля несвободна, что ставить перед уголовным наказанием исправительные цели бессмысленно, поскольку исправить преступника невозможно.

    В эти годы в советской юридической литературе 1 господствовало мнение о необходимости порвать с воз-' мездным правосудием, уголовным наказанием и укреп- | лять социальную защиту и трудовое воспитание. «За- ± мена карающего правосудия правосудием, проникнутым * началом социальной защиты,— писал, например, > А. Н. Трайнин,—• если оценивать ее динамически, есть • один из существенных этапов на пути к социальному \ изживанию преступления и наказания, следовательно, |" на пути к построению нового общества» (315, с. 213). ?

    122

     

    Эта тенденция проявилась в ослаблении карательного свойства уголовного наказания, в установлении, в част­ности, минимального срока лишения свободы, равного одному дню, в отказе от понятия уголовного наказания и в замене его мерами социальной защиты. В этом, соб­ственно, и проявилось стремление советских кримина­листов тех лет осуществить принципиальный разрыв со старым буржуазным уголовным правом и освободить­ся от гипноза его догм и формул.

    В связи с этим следует согласиться с советскими исследователями буржуазного права в том, что многие разработанные буржуазными учеными понятия, при определенной корректировке и адаптации, могут быть использованы в исследованиях социалистического пра­ва (316, с. 5—6; 317, с. 5). Во всяком случае советская уголовно-правовая теория, несмотря на многочисленные дискуссии, пользуется понятием состава преступления, разработанным еще римскими юристами.

    Известный либерализм 20-х годов в сфере борьбы с преступностью обернулся необходимостью в жестких мерах. Уже в 1930 году минимальный срок лишения свободы был повышен до одного года (318, ст. 344) и с этого времени в советском уголовном законодательст­ве намечается тенденция резкого повышения наказания за целый ряд преступлений, а также расширение сферы преступного и уголовно наказуемого. Особенно резко эта тенденция проявилась в постановлении ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества госу­дарственных предприятий, колхозов и коопераций и укреплении общественной (социалистической) собствен­ности» (319, ст. 360), в установлении Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 года уголов­ной ответственности за прогул и самовольный уход ра­бочих и служащих из государственных, кооперативных и общественных предприятий или учреждений. При этом прогулом признавались не только неявка на работу, но и опоздание или преждевременный уход с работы, а также преждевременный уход на обед или опоздание после обеда более чем на 20 минут.

    В оценке упомянутой тенденции не следует, конечно, упускать из виду социально-политическую обстановку тех лет, на что совершенно справедливо обратил вни­мание И. И. Карпец (225, с. 70—72). И тем не менее идеи социологической школы о социальной обусловлен-

    123

     

    ности преступности были в эти годы незаслуженно за- { быты,   а  начавшиеся  в  20-х  годах  криминологические исследования    прекращены.   И если  в 20-х годах   при оценке  поступка   явно   преувеличивалось  значение  его « «личностного смысла» и социальной обусловленности, то в 30—40-е годы во главу угла была поставлена значи­мость поступка для общества. Но и это положение за- | частую  трактовалось   не   как   проявившееся   в   деянии " отрицательное отношение лица к важнейшим интересам; $ социалистического общества,  а  с точки зрения причи- * ненного деянием объективного вреда. Достаточно ска- I зать, что до принятия Основ уголовного законодатель- | ства в 1958 году уголовная ответственность при вине в § форме преступной небрежности основывалась только на одном объективном критерии,   а по мнению   А. Я. Вы­шинского, взгляды которого во многом определяли на­правление  судебно-следственной  практики,  «вина — это причинная  связь  между  совершившим  преступление  и объектом   совершенного   преступления,   каковым   явля­ется действие или бездействие, признаваемое по закону общественно опасным» (320, с. 23).

    Вина в эти годы трактовалась преимущественно как психическое отношение вменяемого лица к учинен-»» ному им деянию в форме умысла или неосторожности.? В таком понимании уголовно-правовую вину можно) было (особенно в формальных составах преступления)! обнаружить в опоздании на работу более чем на 20 ми-| нут и в любом другом деянии, отнесенном или еще не; отнесенном к числу преступных.

    Против формально-юридического определения вины, резко выступил Б. С. Утевский. Вводя в научный обиход понятие вины в широком смысле слова, Б, С. Утевский писал: «Умысел или неосторожность — это психическое явление, свойственное всем действиям человека, пре­ступным и непреступным» (321, с. 45). По его мнению, вина как психическое отношение лица к совершенному 1 им деянию и вызванному им общественно опасному по- "| следствию не имеет степеней. «Нельзя предвидеть,— | писал автор,— больше или меньше. Равно предвидит 4 результаты своих действий и желает их наступления и ,, злостный расхититель, и совершивший мелкую кражу в*4| силу тяжело сложившихся обстоятельств. С точки эре-1* ния формально юридических определений вины они рав-"| но виноваты» (322, с. 73—74). Признавая вину в ши-1,;

    124          1

     

    роком смысле слова общим основанием уголовной от­ветственности, Б. С. Утевский определял это понятие как «совокупность обстоятельств, заслуживающих, по убеждению советского суда, отрицательной обществен­ной (морально-политической) оценки от имени социа­листического государства и требующих уголовной ответ­ственности подсудимого» (322, с. 103). Таким образом, Б. С. Утевский, выступив против «психологизации» по­нятия вины, одновременно с этим лишил психическую деятельность лица при совершении преступления ее ка­чественного своеобразия. Противопоставив далее вину как элемент состава и вину как общее основание уголов­ной ответственности, Б. С. Утевский оторвал содержа­тельный аспект понятия вины от аспекта формализован­ного в составе преступления Критерием вины, наконец, автор считал оценку деяния судом.

    Оценочная теория вины, как известно, вызвала за­служенную критику как в партийной печати, так и со стороны большинства советских криминалистов. Одна­ко в дискуссии по проблеме вины 50-х годов и в ходе дальнейшего обсуждения суть дела свелась главным образом к вопросу, достаточно ли для признания лица виновным в совершении преступления установить в его деянии наличие той или иной формы вины, или для ре­шения этого вопроса требуется установление еще и от­рицательного отношения лица к интересам советского общества. К. Ф. Тихонов, например, пришел к выводу о том, что отрицательное отношение лица к интересам об­щества может отсутствовать, несмотря на наличие умышленного или неосторожного совершения обществен­но опасного деяния, и такие лица должны признавать­ся невиновными (323, с. 32). Достаточно четких крите­риев установления отрицательного отношения лица к интересам общества автор тем не менее не дает. Все сводится опять-таки к оценке всех обстоятельств пре­ступления и личности виновного. Вина при этом трак­туется автором двояко: как элемент состава преступле­ния и как основание индивидуальной ответственности (323, с. 39—41).

    Не имеет смысла особо доказывать, что суд не на­учное учреждение и в целях соблюдения социалистиче­ской законности он должен решать вопрос о виновности или невиновности лица на основе четких законодатель­ных признаков, выраженных в составе преступления.

    125

     

    Следует лишь подчеркнуть, что состав преступления не является полностью формализованной системой, когда нечто содержательное изображается посредством опре­деленной совокупности знаков и символов. Примени­тельно к норме права вообще и уголовно-правовой нор­ме в частности речь идет лишь об их формальной опре­деленности как определенности содержания и формы. То же самое можно сказать и о составе преступления, являющемся оборотной стороной уголовно-правовой нормы. Нельзя поэтому и квалификацию преступления, а также назначение виновному наказания понимать как / процесс оперирования знаками и символами по стан- '• дартным правилам. «Уголовно-правовая квалифика­ция,— верно указывают А. В. Наумов и А. С. Новичен-ко,— является оценочно-познавательным процессом, по­скольку юридическая оценка есть отражение правовой ,-природы объективно существующего общественно опас­ного деяния» (324, с. 24).

    Таким образом, реальное развитие познания уго­ловно-правовой природы общественных явлений пред- ц ставляет собой процесс переплетения содержательных и формально-определенных методов при известном при­оритете содержательного мышления, которое в первую очередь взаимодействует с реальной действительностью • и отображает ее. Формально-определенные методы! должны находиться в общем русле логического строя; содержательного мышления. Именно поэтому понятие '• вины в советском уголовном праве должно быть еди-, ным, а ее исследование должно начинаться с уяснения \ ее содержательной стороны.

    Советской  психологической  наукой убедительно до­казано, что бессодержательных психических процессов * у  вменяемых лиц вообще  не  существует.   Сознание и воля человека  всегда  обращены  к объективно сущест- » вующему внешнему миру и из него и по отношению к нему получают свое содержание. Нельзя поэтому согла­ситься с мнением М. Г. Угрехелидзе, который рассмат­ривает неосторожную форму вины как проявление ак­тивности человека на уровне первичного импульсивного сознания, связывая такую активность с теорией установ- „ ки Д. Узнадзе. Речь идет о своеобразной сознательной форме психической деятельности,   о поведении,   «проте-,ч кающем   при   отсутствии  внимания,  полностью   зависи- ~г мои от импульса   актуальной   потребности   и   условий \

    126          V

     

    внешней среды» (325, с. 38—45). Распространяя им­пульсивную установку как на случаи преступной не­брежности, так и на случаи преступной самонадеян­ности, М. Г. Угрехелидзе в неосторожной форме вины не оставляет места для волевого (избирательного) по­ведения, которое только и может подлежать правовому регулированию. И хотя автор отмечает, что при неосто­рожности «субъект пренебрегает конкретной нормой предосторожности и охраняемым ею благом» (325, с. 62), в целом с названной позицией трактовки неосто­рожной формы вины вряд ли можно согласиться. Во-первых, если лицо сознательно пренебрегает конкрет­ной нормой предосторожности, призванной охранять те или иные социальные блага, то его поведение не осу­ществляется без участия сознания и воли по отношению к этим благам. Дело в том, что меры предосторожности всегда сообразуются с характером возможного вреда и степенью вероятности его наступления. Поэтому при причинении существенного вреда нарушаются и весьма существенные правила предосторожности, и меры бе­зопасности. Нельзя согласиться с автором и в том, что при преступной самонадеянности лицо в момент совер­шения деяния не предвидит возможности наступления общественно опасных последствий (325, с. 51—52). По­ложение уголовного закона, «...легкомысленно рассчи­танное на их предотвращение», не дает к этому основа­ний, ибо раньше, чем рассчитывать на предотвращение возможных последствий, их нужно предвидеть. Во-вто­рых, советская психология признает, что сознательное и бессознательное — реальные стороны психики челове­ка, обеспечивающие ее единство. «Каждая из этих сто­рон психической жизни,— указывали Ф. Бассин и А. Ше-розия во время дискуссии по проблеме «Психология: сознательное и бессознательное», проведенной «Лите­ратурной газетой»,— имеют свои специфические функ­ции. Если ставится вопрос, что именно — сознательное или бессознательное — играет «ведущую» роль в про­воцировании невротических болезней, то, очевидно,надо будет указать на бессознательное. Если же аналогич­ный вопрос ставится в отношении социальной активно­сти человека, то столь же очевидно, что в качестве «ге­гемона» здесь должно быть указано сознание» (326). Поэтому социально-правовая природа преступной не­брежности состоит не в том, что лицо не проявило воле-

    127

     

    вого напряжения для правильной оценки сложившейся ситуации и не в бездействии в сфере сознания, а в ре­ально существующем в действительности психиче­ском отношении к наступившим последствиям. «Невни­мательность, непродуманность, безалаберность,—писал А. А. Пионтковский,— свидетельствуют не о потенци­альной возможности лица проявить в работе и в своих действиях внимательность, продуманность и деловитость, а об определенном поведении. Непредвидение лицом возможности наступления последствий своих действий | представляет собой в этих случаях не отсутствие какого-либо психического отношения к наступившим последст­виям, а наличие лишь особой, специфической формы та-: кого отношения» (243, с. 320).

    Природу   преступной    самонадеянности   удачно,    на наш взгляд, определил Б. С. Утевский.   «Опасность   са­монадеянности,— писал  автор,— наиболее   ярко   прояв­ляется в   легкомысленной   готовности   виновного   риск-, нуть  чужими  интересами  ради  каких-то  своих личных^ целей, пусть даже самих по себе непреступных»   (322, < с. 265). Следовательно, волевое поведение — это всегда поведение  избирательное,  которое человек  сознательно выбирает из определенного числа вариантов, сообразуя его со своими целями и в той или иной мере предвидя '} возможные его отрицательные последствия. В борьбе с: негативными  влияниями   научно-технического   прогрес-' са надлежит не расширять понятие волевого поведения! за счет той или иной трактовки неосторожной формы, вины,  а вести разработку института  мер  безопасности. Отстранение    от    должности,    запрещение    заниматься определенной   деятельностью,     запрещение     занимать определенные должности — вот те меры безопасности, ко­торые   должны   применяться   в   борьбе   с   безвиновным причинением существенного вреда.

    Качественное своеобразие уголовно-правового поня­тия вины состоит в связи с этим в проявившемся в дея­нии отрицательном отношении лица, совершившего пре­ступление, к важнейшим общественным отношениям со­циалистического общества, тем, которые составляют необходимые условия его нормального существования и развития.

    Разработанные уголовно-правовой теорией формы вины, виды умысла и неосторожности и являются вариа­циями указанного отрицательного отношения.

    128

     

    Вряд ли поэтому прав Ю. А. Демидов, когда пишет, что «решение вопроса о том, необходимо ли для умыш­ленного преступления сознавание объекта преступления, поставлено в зависимость от структуры общественно опасного деяния. При хищении государственного иму­щества сознанием виновного охватывается объект пре­ступления. При совершении спекуляции, дезертирства я некоторых других преступлений такого сознания может и не быть» (327, с. 8). Согласиться с мнением Ю. А. Де­мидова — значило бы согласиться с еще имеющимися фактами объективного вменения в судебной практике. Наиболее часто факты объективного вменения в судеб­ной практике допускаются при необходимой обороне, при вменении квалифицирующих обстоятельств в умышленных преступлениях, которые виновный не со­знавал (несовершеннолетие потерпевшей при изнасило­вании и т. д.). На ошибки в судебной практике в ква­лификации ряда деяний, как хищение социалистическо­го имущества, только внешне сходных с названным со­ставом преступления, указывают Е. А. Фролов, А. Я. Эренбург, Ю. Н. Юшков (328, с. 78—83). Причи­ной этих ошибок является, как нам представляется, недостаточно четкое выражение в действующем уго­ловном законодательстве именно содержательного ас­пекта понятия вины, на что совершенно справедливо обратил внимание Б. С. Волков. «В определении вины,— пишет автор,— нужно более четко оттенить ее социаль­ный аспект (сознание социального смысла совершае­мых действий), чем это сделано в действующем законо­дательстве» (329, с. 9).

    При определении степени вины — внешних границ ее устойчивости — нельзя не принять во внимание и особен­ности конкретной жизненной ситуации и ее влияние на факт совершения преступления. Согласно принятой в советской криминологии концепции преступление явля­ется результатом взаимодействия личности преступника и конкретной жизненной ситуации. Варианты этого взаимодействия выражают различную роль личности и ситуации в преступном поведении: личность «преобла­дает» над ситуацией, «равновесие» личности и ситуации, личность «подавляется» ситуацией. В табл. 1 указан­ные варианты даны применительно к насильственным, корыстным и автотранспортным преступлениям. Не­трудно видеть, что степень вины лица, совершившего

    9     Заказ 469        129

     

    преступление при «провоцирующей» ситуации, несколь­ко иная, чем при ситуации «препятствующей».

    Таблица   1

    Взаимодействие личности преступника и ситуации при совершении преступления

     

     

    Виды ситуаций

    Категории преступлений

    насильственные и корыстные

    автотранспортные

    Провоцирую-

    Неправомерное,     амо-

    Неправильное   поведение-

    щая

    ральное  поведение по-

    пешехода (потерпевшего)

     

    терпевших

     

    Способствую-

    Легкомысленное    пове-

    Неосмотрительное    пове- ,

    щая

    дение      потерпевшего,

    дение   пешехода   (потер-

     

    состояние      опьянения

    певшего)    (менее   интен- ;

     

    потерпевшего

    сивное)

    Нейтральная

    Бездействие   потерпев-

    Правильные действия пе-

     

    шего

    шехода (потерпевшего)

    Препятствую-

    Действия потерпевшего

    Действия   пешехода (по-

    щая

    по        предотвращению

    терпевшего)   по   предот-

     

    преступлений,    сопро-

    вращению    автопроисше-

     

    тивление  потерпевшего

    ствия

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 





    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2018 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.