Главная

Разделы


Теория государства и права
Аграрное право
Государственное право зарубежных стран
Семейное право
Судебные и правоохранительные органы
Криминальное право
История государства и права России
Административное право
Гражданское право
Конституционное право России
История государства и права зарубежных стран
История государства и права Украины
Банковское право
Правовое регулирование деятельности органов ГНС
Юридическая психология
Финансовое право
Юридическая деонтология
Трудовое право
Предпринимательское право
Конституционное право Украины
Разное
История учений о государстве и праве
Уголовное право
Транспортное право
Авторское право
Жилищное право
Международное право
Международное право
Наследственное право
Налоговое право
Экологическое право
Медицинское право
Информационное право
Судебное право
Страховое право
Торговое право
Хозяйственное право
Муниципальное право
Договорное право
Частное право

  • Вопросы
  • Советы
  • Заметки
  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15. > 

    §2. Понятие и критерии общественной опасности

    Развиваемый нами взгляд о независимости общест­венной опасности деяния от законодательной оценки нельзя тем не менее понимать так, будто субъективные признаки деяния вообще не влияют на характеристику его общественной опасности. Этот взгляд обусловлен, по-видимому, некоторым смешением гносеологического (по знавательного) и содержательного ее аспектов. Не сле­дует упускать из виду, что категория общественной опа­сности призвана раскрывать социально-политическое содержание определенного вида человеческого поведе-

    62

     

    ния (поступка), который представляет, как известно, единство внешнего и внутреннего, а не просто внешний акт, как-то механически соединенный с сознанием. Ос­новой этого единства и нерасторжимости и выступает единый волевой акт1.

    Данное положение приобретает особую весомость, ес­ли учесть, что право вообще, в том числе и уголовное, способно регулировать только сознательное поведение людей. «Как нет правонарушения при поражении субъ­ективного права силами природы,— отмечал С. В. Ку-рылев,— так нет его и в случае невиновной деятельности человека. Право одинаково не в состоянии запретить как камню падать на землю, так и случайно падать че­ловеку» (199, с. 58). «Совершая преступление,— пишет И. Лекшас,— человек оказывает своим действием или бездействием влияние на объективный внешний мир имен­но для осуществления определенной цели. Отвергать субъективную сторону этого — значит ставить преступле­ние на одну доску с естественными процессами. О каком классовом характере преступления могла бы идти речь, если бы цели людей не являлись необходимым элемен­том преступления? Тогда не существовало бы различия между преступлением и объективно опасным поведением невменяемого» (200, с. 13). К этому следует добавить, что деяние при названном выше подходе пришлось бы оторвать от его мотивов. В литературе по истории эти­ческих учений отмечается, что даже в период развитого родо-племенного строя люди обычно не отличали моти­вов поступка от самого поступка, убийства с умыслом от убийства по неосторожности (например, на охоте). В любом случае автоматически вступал в силу закон воз­мездия — кровная месть. Эта особенность первобытного мышления обусловлена наивной, но вполне серьезной убежденностью в цельном характере человеческой лично­сти, которая пребывает в гармонии и с самим собой, и с обществом. Отсюда и особое понимание ответственности:

    1 «Сознание и деятельность человека,— констатировал С Л. Ру­бинштейн,— так взаимосвязаны, что открывается подлинная возмож­ность как бы просвечивать сознание человека через анализ его дея­тельности, в которой сознание формируется и раскрывается Дея­тельность человека обусловливает формирование его сознания, его психических связей, процессов и свойств, а эти последние осущест-В1яют регуляцию человеческой деятельности, являясь условием их адекватного выполнения (198, с. 251).

    63

     

    индивид оказывался ответственным за все последствия своего поступка, даже за те, над которыми он не вла­стен (201, с. 115—117) «Наиболее своеобразный обы­чай,— пишет А. И. Титаренко,— был обнаружен, пожа­луй, у эскимосов: убийца должен был заместить мужа вдове и добытчика семье убитого, причем этот обычай игнорировал как обстоятельства, так и мотивы убий­ства» (202, с. 182).

    Таким образом, во избежание недоразумений мы должны прежде всего логически ограничить сферу при­ложения рассматриваемой категории только виновными (сознательными) действиями людей, а в этом случае мы не сможем не признать самостоятельного значения субъ­ективных признаков деяния в его характеристике как общественно опасного. Иначе был бы не вполне поня­тен сам принцип субъективного вменения, индивидуали­зации ответственности и т. д. Трудно было бы понять и необходимость уголовной ответственности за так назы­ваемое «негодное покушение», где в большинстве слу' чаев непосредственной угрозы причинения вреда вооб­ще не создается. Только умышленная вина далее позво­ляет признавать общественно опасными такие, например, деяния, как причинение легких телесных повреждений или побоев, в то время как неосторожная вина в соче­тании с указанным вредом не образует уголовно нака­зуемого деяния. Наконец, квалификация умышленных прест}плений зависит не только от фактически насту­пившего последствия, но и от направленности умысла виновного, если преступление не доведено до конца по причинам, не зависящим от воли виновного. Поэтому социально-политическая природа общественной опасно­сти преступного деяния проявляется не только в при­чиненном вреде социалистическим общественным отно­шениям, но и в его субъективных признаках, что позво­ляет посредством изучения мотивов совершения преступ­ления учесть их социальную обусловленность.

    В этом отношении прав П. А. Фефелов, когда рас­пространяет понятие «общественная опасность» только! на виновные действия людей. Что касается причинени вреда действиями невменяемых, то автор характеризу ет их понятием «опасность»   (175, с.  135—137)   И хот используемый  автором термин  «опасность»,  по-видимо му, не совсем удачен, разграничение названных двух ви дов действий людей представляется обоснованным. До

    64

     

    статочно сказать, что в юридической литературе до сего дня не разрешен вопрос о юридической природе прину­дительных мер медицинского характера. Вряд ли, на­пример, есть необходимость давать юридическую оценку действиям невменяемого «путем сопоставления объек­тивных признаков деяния с уголовно-правовой нормой», ьак это предлагает Э. Борисов (203, с. 20). Главное, что следует учитывать при выборе принудительной меры ме­дицинского характера, так это психическое состояние невменяемого и вероятность повторения им опасного

    лСЯНИЯ.

    Нам также представляется, что принудительные ме­ры медицинского характера целесообразно было бы шеновать мерами безопасности, которые в отличие от \ головной ответственности применяются за невиновные цеяния невменяемых, создающие объективную опасность (ля важнейших общественных отношений социалисти­ческого общества. Необходимо отметить и то, что в дей­ствующем уголовном законодательстве термин «общест­венная опасность» употребляется в различных значени­ях. Так, редакция ст. И Основ уголовного законодатель­ства Союза ССР и союзных республик позволяет трак­товать общественную опасность как свойство бессозна­тельной активности невменяемого. Из текста ст. 3 Основ чожно заключить, что общественная опасность характе-ьизует деяние только в рамках его объективной стороны. В ст. 43 Основ речь идет о лице, которое «перестало ">ыть общественно опасным» и т. д.

    При раскрытии содержания общественной опасности гельзя и преувеличивать значение субъективных при­маков деяния. И дело не только в том, что уголовный "акон не простирается на умонастроение и лишь дей-:твия людей представляют собой внешне контролируе-<\ю систему, но главным образом в том, что в деянии, ' ак и в деятельности человека вообще, происходит сня­тие их первоначальной субъективной «чистоты» и они ^наруживают свои свойства через выразившееся в них 1 ношение к социально значимым объектам. Лицо мо­жет добровольно отказаться от доведения преступления до конца и не подлежит уголовной ответственности, если рактически совершенное им деяние не содержит состава 'пого преступления. Справедливо поэтому замечание х^ П. Карпушина и В. И. Курляндского о том, что "принцип субъективного вменения в буквальном его

    1    Заказ 469         65

     

    понимании должен быть отвергнут так же, как и прин­цип объективного вменения. О субъективном вменении в советском уголовном праве говорят как о вменении только деяния, совершенного виновно. По существу речь идет об объективно-субъективном вменении» (87, с. 61),

    Именно преувеличение субъективных признаков дея­ния допускает П. А. Фефелов. Сущность общественной опасности деяния состоит, по его мнению, в том, что, «об­ладая свойствами социальной практики, это деяние не­сет в себе антиобщественную ценностную ориентацию и способно служить прецедентом для повторения подоб­ной деятельности в будущем» (175, с. 138). Многопла­новая социальная детерминация преступного поведения низводится здесь до механизма подражания, который в психологической литературе рассматривается как пре­имущественно эмоциональный процесс, характерный для детского возраста и ранней юности, когда только закла­дывается основа дальнейшего формирования личности и усваивается определенный вид поведения (204, с. 161— 170; 205, с. 154—155). «Взрослый человек,— пишет А. Г. Ковалев,— прежде чем ассимилировать пример, всесторонне его оценивает, соотносит с требованиями морали и только после этого руководствуется образцом в своем поведении; по мере того как складывается в со­знании индивида мировоззрение, основные жизненные установки, подражание свертывается, подражательность уступает сознательной творческой активности, морально обоснованному поведению» (206, с. 14).

    Говорить об общественной опасности как социально-

    политической характеристике преступления при назван^

    ном выше подходе не приходится, поскольку она попро-!

    сту выхолащивается, подменяясь одним из механизмов;

    субъективной саморегуляции поведения человека. <

    Однако следует заметить, что к названной трактовке! общественной опасности П. А. Фефелов пришел, после-! довательно  развивая  и  отстаивая  принцип  неотврати-З мости уголовного наказания как важнейший среди прин­ципов советского уголовного права. «Только при условии реализации  угрозы  наказанием,— пишет  автор,— в  со­знании неустойчивых лиц будет складываться убежде­ние в неотвратимости наказания. Если же в одном слу­чае совершение преступления влечет за собой примене­ние наказания, а в другом подобном случае наказание не будет применено, то этим ослабевается государствен-

    66

     

    ная воля, подрывается авторитет законодательства, ста­вится под сомнение решимость государства вести борь­бу с преступностью. Это... создает прецедент для повто­рения подобных преступлений в будущем...» (207, с. 103— 104).

    Вызывает возражение и мнение Т. В. Церетели о том, ато цель действия является критерием его общественной полезности или общественной опасности (180, с. 196). Дело в том, что ясная постановка цели, отчетливо вы­раженная целенаправленность деяния имеют место только при прямом конкретизированном умысле. Уже при прямом неконкретизированном или( альтерна­тивном умысле, а тем более при косвенном умысле •лли неосторожности нельзя говорить о целенаправленном волевом акте в «чистом виде». Исследуя человеческие поступки под углом зрения соответствия или несоответ­ствия их конечного результата поставленной цели, М. С. Гринберг справедливо заключает: «Двигательная активность, внутреннее и внешнее которой совпадают, и активность, внутреннее и внешнее которой не совпа­дают,— суть психологические контуры любого человече­ского действия» (208, с. 93).

    Учение о преступном действии прошло длинный путь развития в буржуазном уголовном праве. В конце XIX и в начале XX столетия господствующим в буржуаз­ном уголовном праве было так называемое «каузальное» учение о действии, развитое цивилистом Е. Цительма-ном и поддержанное буржуазными криминалистами Ф. Листом и М. Манером и др. «Каузальное» учение о действии трактует волевой акт как чисто физическое явление, как голое причиняющее начало. Внутренние, психические процессы совершенно выхолощены из поня­тия действия и сводятся только к тому, чтобы телесное движение контролировалось волей безотносительно к ее направленности. «Каузальное» учение о действии было в дальнейшем раскритиковано представителями «фи­нальной теории» действия (К. Биндинг, Г. Вельцель, Р. Маурах и др.). Основным моментом действия, как считают сторонники этой теории, является не причиняю­щее начало («каузальность»), а его целенаправленность («финальность»). В противоположность «каузальному» \ чению о действии «финальная теория» превращает его в понятие, имеющее в основном субъективное содержа­ние,— направленности деяния на определенный резуль-

    тат (180, с. 196; 209, с. 35—43; 210, с. 40—46). Чисто субъективное понятие действия основывается на кантон­ском утверждении о том, что «суть дела не в поступках, которые мы видим, а во внутренних принципах их, кото­рые мы не видим» (211, с. 244). Поэтому оценка поступ-; ка зависит «не от действительности поступка, а только-от принципа веления, согласно которому поступок был совершен безотносительно ко всем объектам способно­сти желания» (211, с. 235).

    Таким образом, в человеческом поступке как созна­тельном и волевом акте происходит постоянная встреча1 и осуществляется необходимая связь между двумя ряда­ми отношений. Первый ряд отношений выражает пере­ход субъективного в объективное, превращение внутрен­него состояния лица в действие по отношению к со-, циально значимым объектам ]. И здесь общество полу­чает возможность оценить поступок с точки зрения зако­номерностей его развития, господствующей в обществе системы социальных ценностей. Качественная сторона общественной опасности в связи с этим существует как выразившееся в деянии отношение лица к данной си­стеме.

    Отношение — существенное свойство человеческого поведения. «Там, где существует какое-либо отношение,— писал К. Маркс,— оно существует для меня; животное не «относится» ни к чему и вообще не «относится»; для животного его отношение к другим не существует как отношение» (3, с. 29). Рассматривая структуру челове­ческого поведения в зависимости от степени его слож­ности, В. Н. Кудрявцев выделяет следующие уровни: телодвижение или его отсутствие; действие как серия телодвижений, направленных на один объект; опера­ция — комплекс действий, ориентированных на решение определенной задачи; деятельность — совокупность дей­ствий и операций, направленных к единой цели. «Наря­ду с этим,— пишет автор,— существует еще понятие «по­ступок». Это не следующий уровень поведения, а соци-

    1 «По объекту,— писал Л. Фейербах,— мы можем узнать чело­века и его сущность. В объекте обнаруживается его истинное объ-* ективное «Я»... Мощь объекта есть мощь его собственной сущно­сти, сила чувственного объекта есть сила человека, сила объекта разума — сила самого разума и, наконец, сила объекта воли — сила воли» (212, с. 34).

    альиая характеристика уже перечисленных уровней при

    условии, что они имеют общественную значимость (213,

    с. 12-14).                |~

    Но, как впечатляюще показал ещеч^егель в «Фило­софии истории», нельзя стать свободным, утратив соб­ственную субъективность, а в отказе от земных интере­сов «целью и концом является не положительная, нрав­ственная свобода, а физическая безжизненность» (214, с. 68). Конспектируя «Науку логики» Гегеля, в частно­сти раздел о жизни, В И. Ленин замечает: «Мысль включить жизнь в логику понятна — и гениальна... Если рассматривать отношение субъекта к объекту в логике, то надо взять во внимание и общие посылки бытия конкретного субъекта (=ж и з н ь человека} в объективной обстановке» (23, с. 184).

    Большой заслугой советской психологии является введение в психологическую науку категории предмет­ной, чувственно-практической деятельности, позволив­шей понять психологический механизм превращения со­циально значимого в личностно осмысленное и вопло­щенное. Раскрывая двойную жизнь социальных значе­ний, А. Н. Леонтьев ввел в психологическую науку ка­тегорию «личностного смысла». «Для самого субъекта,— писал автор,— осознание и достижение им конкретной цели, овладение средствами и операциями действия есть способ утверждения его жизни, удовлетворения и раз­вития его материальных и духовных потребностей, опред-меченных в мотивах его деятельности. Безразлично, сиг­нализируют ли они о себе в форме переживаний, инте­реса, желания или страсти, их функция, взятая со сто­роны сознания, состоит в том, что они как бы «оцени­вают» жизненное значение для субъекта объективных обстоятельств и его действий в этих обстоятельствах, придают им личностный смысл, который прямо не совпа­дает с их объективным значением» (215, с. 150).

    Развитое социалистическое общество решает пробле­му соотношения общественного и личного с учетом до­стигнутого уровня развития производительных сил. Со­здавая условия для всестороннего развития личности, запрещая на конституционном уровне вмешательство в личную жизнь советских граждан, советское государство обеспечивает сочетание реальных прав и свобод граждан с не менее реальными ях обязанностями и ответствен­ностью.

    69

     

    Второй ряд отношений поэтому должен отразить «личностный смысл» поступка, его мотивы и цели, ибо общество призщю обеспечить индивиду предпосылку для того, чтобыюн действовал правомерно, без крайнего ущерба для себя самого. Уголовное право выражает эти условия в категориях «необходимая оборона», «крайняя необходимость», «производственный риск». Анализируя уголовный кодекс с точки зрения тех целей, которые преследует преступник, В. Н. Кудрявцев подчеркивает, что «противоправное поведение во многих случаях не является чем-то экстраординарным по своим мотивам и целям. Нередко это есть противоправный способ дости­жения более или менее обычных жизненных целей, кото­рые стоят и перед другими людьми, живущими в обще­стве» (111, с. 79—83). Соотношение этих двух рядов от­ношений и дает, как нам представляется, ключ к рас­крытию содержания общественной опасности, ее каче­ственной и количественной определенности.

    В юридической литературе, однако, содержание об­щественной опасности раскрывается обычно через при­знаки состава преступления. Деяние при таком подходе рассматривается лишь в плане объективной стороны состава преступления, что неизбежно приводит к опре­деленному разрыву диалектической связи между объ­ективной и субъективной сторонами деяния, между дея­нием и его последствиями, а также лицом, его совер­шившим. Именно этот разрыв затрудняет раскрытие со­циально-политической сущности преступного деяния, не! позволяет выделить в нем ведущее, определяющее звено, сбивает на формально-догматическое толкование.

    Красноречивым свидетельством этому являются мно-5 гочислеиные дискуссии и расхождения во взглядах при решении кокретных вопросов теории советского уголов­ного права. Существуют ли «формальные» и «материаль­ные»   составы   преступления,   является   ли   объект  ил последствия преступления составной частью деяния, ка кие признаки определяют характер, а какие степень об щественной опасности, правомерно ли усиление ответ ственности рецидивистов, а если правомерно, то на ка ком основании, к какому элементу состава относить по вторность или, скажем, особую жестокость при убийст ве — вот далеко не полный перечень этих дискуссионны, вопросов.

    Может быть, всего нагляднее неоправданность раз

    70

     

    рыва объективной и субъективной стороны действия про­явилась в дискуссии о соотношении причинной связи и вины. В литературе обсуждался такой пример: Сидоров наносит рану Алексееву. Последний погибает от пожара в больнице, где он лечился в связи с полученным ране­нием. Должен ли Сидоров нести ответственность за смерть Алексеева. Если Сидоров знал о предстоящем пожаре в больнице, то должен, если не знал, то — не должен. «Но тогда,— писал А. Н. Трайнин,— случайное причинение превращается в необходимое в зависимости от субъективного восприятия лица» (216, с. 157).

    Не менее проблематичен в связи с отмеченным и во­прос о соотношении преступного деяния и личности пре­ступника. Ряд авторов приходит даже к выводу, что общественная опасность личности преступника не во­площается исключительно в совершении деяния, а ока­зывает самостоятельное влияние на общественную опас­ность преступления. «Общественная опасность преступ­ления,— пишет, например, Ю. А. Демидов,— складывает­ся из общественной опасности деяния (действия или бездействия), общественной опасности последствий этого деяния и общественной опасности личности виновного» (217, с. 68). Автор ссылается, в частности, на ст. 37 УК РСФСР, согласно которой суд при назна­чении наказания учитывает не только характер и степень общественной опасности совершенного преступления, но и личности виновного !. «Это указание закона,— пишет он,— требует раздельной оценки общественной опасно­сти деяния и общественной опасности личности» (217, с. 93).

    Ошибочность этого суждения обусловлена тем, что автор в структуру общественной опасности преступле­ния привносит элементы, относящиеся к институту инди­видуализации наказания конкретному лицу. Индивидуа­лизация наказания, как известно, требует избрания та­кой меры наказания, которая не только соответствовала бы общественной опасности совершенного преступления, но и способствовала бы выполнению задачи по исправ­лению и перевоспитанию осужденного. Но для этого

    1 Еще больший отрыв личности преступника от совершенного Деяния наблюдается в позиции Б. В. Волженкина. «Общественная опасность лица, совершившего преступление,— пишет автор,— за­ключается в возможности совершения им нового преступления» (218, с. 90).

    71

     

    суд,   безусловно,   должен   учесть   все   обстоятельства, характеризующие социально-политический и моральный * облик лица, совершившего преступление. Вредность кри- •' тикуемой рекомендации для судебной практики состоит в том, что она приводит к нарушению принципа равенства: всех граждан перед уголовным законом, закрепленного в ст. 34 новой Конституции СССР. Данные конкретных социологических  исследований   подтверждают   справед­ливость этих слов.  Так,  обобщение надзорного произ­водства позволило Б. В. Коробейникову выявить редкое1 применение уголовно-правовых норм о должностных и хозяйственных   преступлениях,   в   которых   субъектом является должностное лицо. Не считая латентной пре-. ступности, наказуемость к числу выявленных преступле­ний составляет от 7 до 53 %   (219, с. 72). В процессе изучения практики применения ст. 51 ч. 3 УК РСФСР научные сотрудники Всесоюзного института по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности установили, что ссылка на учет личности виновного име­лась  в  88 %   постановлений органов предварительного расследования о направлении дел в товарищеский   суд, а   ссылка   на   учет  характера   совершенного   деяния —• лишь в 35,6 % постановлений  (220, с. 58). Об этом же свидетельствуют данные Ю. Мельниковой и А. Плеша­кова   (221,  с.  58),  Г. А.  Алексеевой   (222,  с.   17—18), В. И. Плоховой (223, с. 12—13), а также В. Я. Тация. (224, с. 108—109).

    В. И. Ленин между тем подчеркивал, что «всякое право есть применение одинакового масштаба к различным людям» (24, с. 93). Применение равного масштаба — это и есть выражение нормативности права. Но равный масштаб в условиях социальной неоднород­ности общества может быть применен к оценке поступ­ков, действий людей, а не к свойствам их личности. «Переоценка личных свойств преступника,— верно заме-. чает И. И. Карпец,— в ущерб оценке деяния в практике; органов, борющихся с преступностью, может привести-к уродливым искажениям» (225, с. 191).

    В уголовном законодательстве об общественной опас­ности преступного деяния говорится прежде всего в ст. 7 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союз­ных республик, то есть применительно к общему поня­тию преступления. Общее понятие преступления имеет своим непосредственным назначением раскрытие социаль

    72

     

    но-политического содержания преступных деяний, чтобы выделить их из всей массы человеческих поступков и от­граничить от иных правонарушений. Состав же пре­ступления представляет собой юридическую конструк­цию 1, «когда формулируется не просто понятие явления, а путем анализа вычленяются идеально его структурные составные части (элементы), и из них конструируется идеальная модель...» (227, с. 14). В составе преступле­ния признаки преступного деяния должны быть форма­лизованы (а при формализации теряется, как известно, половина смысла), сгруппированы в некоторой жесткой последовательности, поскольку «состав преступления представляет собой систему таких признаков, которые необходимы и достаточны для признания, что лицо совершило соответствующее преступление» (140, с. 72). Состав преступления, таким образом, раскрывает нам: внутреннюю структуру преступного деяния, а его назна­чение состоит в том, что данная уголовно-правовая кон­струкция, во-первых, служит средством построения уго­ловно-правового нормативного материала, во-вторых, является средством толкования и установления юриди­чески значимых фактов в процессе применения уголовно-правовых норм.

    Структурная организация объекта, однако, этим не ограничивается: она есть единство его внутренней и внешней структур (228, с. 104; 229, с. 260—262). Внеш­ней структурой применительно к преступному деянию выступает более широкий по объему объект — правона­рушение. По отношению к этой внешней структуре пре­ступное деяние является лишь его внутренним элемен­том и поэтому должно рассматриваться как относи­тельно самостоятельная и внутренне не расчлененная часть, определенным образом взаимодействующая с дру­гими частями. В раскрытии внешнеструктурных связей преступного деяния и заключается, на наш взгляд, на­значение понятия преступления. Речь при этом идет вовсе не о том, чтобы вынести общественную опасность

    1 «Юридическая конструкция,— пишет О. С. Иоффе,— представ­ляет собой предельно концентрированное выражение, наряду с са­мим юридическим правилом, тех из числа абстрактно возможных условий его применения, которые признаны законодателем наиболее Целесообразными для разрешения различных конкретных вопросов, могущих возникнуть в процессе практической реализации данной правовой нормы» (226, с. 31).

    ' 73

     

    за пределы состава преступления или рассматривать состав преступления как исключительно юридическое понятие, а лишь о том, чтобы придать общественной опасности значение именно отправной уголовно-право­вой категории, которая концентрировала бы качествен­ную и мерную определенность преступной сферы, и толь­ко после этого исследовать адекватность ее отражения в уголовном законодательстве 1. Но при таком подходе нужны и более общие критерии, раскрывающие социаль­но-политическую сущность преступных деяний.

    Для раскрытия общественной опасности как суще­ственного свойства преступного деяния мы предлагаем использовать три взаимосвязанных критерия, учитывая, что понятие опасности относится все же к категории воз­можности2. Первый критерий должен отражать особен­ности объекта преступления (объективный критерий). Здесь мы солидаризируемся с мнением Б. С. Никифорова, что объективная сторона состава преступления зависит от объекта посягательства и «каждое преступление... всегда отличается специфическими особенностями также и со стороны объекта» (232, с. 28, 137). В самом деле, если выразившееся в деянии отношение к определен­ному объекту составляет его содержание, то мера такого содержания при краже без отягчающих обстоятельств будет, очевидно, иной, чем при грабеже или разбое. Мера названного содержания будет иной и при совершении кражи с применением технических средств и даже при совершении кражи особо опасным рецидивистом. То же самое можно сказать и относительно умышленного и неосторожного убийства. Лишение жизни другого чело­века при неосторожном убийстве выступает не как реа­лизация непосредственного намерения виновного, а как

    1              «Криминализация   деяний,— пишет   П.   С.   Дагель,— произво-]

    дится,  во-первых,  путем  определения  общих  оснований  и  услови"

    уголовной  ответственности,   а   также   случаев,   когда   она   исклю-]

    чается, во-вторых, путем выделения конкретных видов обществен»

    опасных деяний, что достигается   закреплением   в законе   опреде

    денных признаков составов преступлений» (230, с. 129).

    2              «...Свойства в их отношении к вещам,— пишет А. И. Уемов,—

    можно разбить  на две группы.  Свойства одной группы являюты

    границами  данной  вещи,  то  есть  с  исчезновением  этого  свойств*

    данная вещь превращается в другую. Такое свойство назовем каче­

    ством   вещи.   Иными   словами,   качество — это   существенное  свой;

    ство. Свойства другой группы не являются границами данной вещи.

    Их будем называть просто «свойствами» (231, с. 39).

    74

     

    результат небрежности или самонадеянности. Различие в объекте в приведенных случаях трудно обнаружить, если исходить только из родового или непосредственного объекта. Но это различие четко вырисовывается, если при определении такой меры учитывать и смежные, в гом числе моральные, исправительно-трудовые и другие общественные отношения. В этом случае окажется, что круг общественных отношений, нарушаемых при умыш­ленном убийстве, значительно шире, чем при убийстве по неосторожности, поскольку специфика моральных отношений проявляется прежде всего в развитии чело­вечности, в сознании того, что человек —• цысшее суще­ство для человека. М. Д. Шаргородский, например, вы­сказал и последовательно отстаивал мнение, что убий­ством следует называть только умышленное причинение смерти. «Выражение «неосторожный убийца»,— писал автор,— противоречит духу языка и почти во всех стра­нах законодательство резко разграничивает умышлен­ное убийство и неосторожное причинение смерти» (233., с. 194; 234, с. 477—478). Как раз этого не учитывал Е. А. Фролов, который в порядке критики позиция Б. С. Никифорова указывал, что вряд ли автору удалось показать, в чем заключаются «специфические особен­ности объекта», например, умышленного убийства в от­личие от объекта неосторожного убийства (235, с. 191— 192).

    Преступное деяние, совершенное особо опасным реци­дивистом, по своему социальному содержанию также разительно отличается от такового при совершении ли­цом аналогичного преступления впервые, ибо рецидив помимо всего прочего означает фактическое отрицание общественных отношений, связанных с деятельностью государственных органов, ведущих борьбу с преступ­ностью. Вместе с тем число составов преступлений, в ко­торых квалифицирующим признаком является прошлая судимость, в Особенной части уголовных кодексов союз­ных республик сравнительно невелико, а само выделе­ние их имеет подчас трудно объяснимый избирательный характер. И даже в тех случаях, когда совершение пре­ступления особо опасным рецидивистом признается отяг­чающим обстоятельством, суды далеко не всегда учи­тывают это при назначении наказания. И. И. Карпец, например, справедливо сетует на сложившуюся прак­тику назначения наказания карманникам-рецидивистам.

    75

     

    «При совершении данного преступления,— подчеркивает автор,— ущерб бывает незначителен и в большинстве случаев суды назначают стандартные 1—2 года лише­ния свободы. Между тем карманные воры — преступ­ники специфических условий и обстоятельств. Их пре­ступление требует ловкости и навыков. Без тренировки и обучения не может быть карманного вора. Поэтому карманник-рецидивист заслуживает длительного лише­ния свободы» (225, с. 257). В этой связи следует под­держать предложение А. М. Яковлева о введении в Об­щую часть уголовного законодательства специальной нормы, которая позволяла бы суду назначать особо опасным рецидивистам наказание не в пределах санк­ции статьи Особенной части, а в рамках того или иного ; вида наказания (236, с. 89—90).

    Таким образом, каждое преступное деяние обладает специфическими особенностями со стороны объекта пре­ступления, что позволяет рассматривать объект пре­ступления в качестве объективного критерия его обще­ственной опасности. В наиболее полном учете круга общественных отношений, нарушаемых преступным дея­нием, как раз и состоит социально-политическая харак­теристика преступления. Именно это обстоятельство по­будило отдельных криминалистов выделять на уровне непосредственного объекта не только основной, но и дополнительные, а также факультативные объекты. В этой связи нельзя согласиться с предложением А. А. Пинаева вновь отказаться от предусмотренных в уголовном законодательстве форм хищения, взяв за основу регламентации ответственности за хищения толь­ко ущерб, причиняемый основному объекту — социали­стической собственности (237, с. 36—42). Ссылка на работу К. Маркса «Дебаты по поводу закона о краже леса» здесь вряд ли уместна, поскольку К. Маркс, го­воря о том, что стоимость есть мера преступления, имел в виду только кражу (1, с. 124).

    Качественная и мерная определенность социальных явлений далее имеет свой особый характер, свою осо­бую линию развития, определяемую закономерностями развития производства и всей совокупностью действую­щих в данном обществе условий. В первую очередь здесь необходимо «с предельной четкостью выделить ту кон­кретную качественную определенность, которая берется как база и основа при изучении данного предмета>

    76

     

    (48, с. 24). «Малейшая успокоенность,— подчеркивает В. П. Кузьмин,— в отношении того, что качество изве­стно заранее, ведет к серьезным ошибкам как в мето­дологии, так л в результатах исследования» (48, с. 24). В методологическом плане «качество — есть определен­ность предмета познания, устанавливаемая в отношении тождества или различия с другими предметами при цело-' стном рассмотрении его признаков независимо от сте­пени их проявленности» (238, с. 18). Количество же — есть «определенность однокачественных предметов, уста­навливаемая при рассмотрении признаков со стороны [х интенсивности или степени проявленности» (238, с. 21). При целостном рассмотрении признаков преступ­ного деяния становится очевидным, что характер обще­ственной опасности как качественная сторона преступ­ного деяния определяется не чем иным, как объектом преступления. Столь же очевидно и то, что формы вины, характеризующие интенсивность посягательства на объ­ект, влияют только на степень общественной опасности и не могут влиять на ее характер.

    Вместе с тем односторонняя (только качественная или только количественная) характеристика предмета пли явления не в состоянии нам дать полного представ­ления о них. Необходим синтез качества и количества. Это единство отражено в категории меры, рассматри­ваемой как «область количественных значений интенсив­ности какого-либо признака, в пределах которой иссле­дуемое качество не изменяется» (238, с. 158). Многие недоразумения в трактовке характера и степени обще­ственной опасности возникают, как нам представляется, вследствие того, что в действующем уголовном законо­дательстве отсутствует термин для обозначения един­ства качественной и количественной сторон обществен­ной опасности. Не случайно ряд авторов помимо харак­тера и степени общественной опасности стали выделять еще и такие понятия, как «тяжесть преступления», «уро­вень общественной опасности» и т. д. (239, с. 10; 240, с. 8—9).

    Изучение характера преступности на сегодняшний день свидетельствует о том, что качественная опреде­ленность как база и основа преступной сферы на сегод­няшний день состоит еще все-таки в выразившемся в деянии отрицательном отношении к основам советского государственного и общественного строя, его политиче-

    77

     

    I

    ской и экономической системе или к таким обществен­

    ным отношениям, которые че составляют основ совет­

    ского общества, но тем не менее важны для него. Отч

    сюда следует, что и уголовно-правовая санкция должна

    выражать наивысшую степень осуждения деяния как

    преступного. Такая постановка вопроса соответствует и,

    семантическому значению термина «уголовное», то есть!

    «как-то связанное с человеческой головой, которой

    веку часто приходилось расплачиваться за свое пове­

    дение» (241, с. 8).                1

    Принадлежность тех или иных общественных отно­шений к числу важнейших в самом общем плане закреп­лено в ст. 7 Основ уголовного законодательства СССР и союзных республик, а также в названии глав Особен­ной части уголовного законодательства, хотя в отноше нии непосредственных объектов ряда деяний, отнесен­ных ныне к числу преступных, вряд ли можно утверж­дать, что они являются важнейшими общественными отношениями социалистического общества. Уточнить круг этих объектов, создать их ценностную иерархию в свете новой Конституции СССР и тем самым наметить реальные границы преступной сферы в условиях разви­того социализма — одна из самых актуальных задач науки советского уголовного права.

    Вторым критерием, раскрывающим содержание об­щественной опасности, следует, на наш взгляд, признать вину как степень проявленности отрицательного отно­шения лица, совершившего преступление, к наиболее важным ценностям социалистического общества, про­явившееся в форме умысла или неосторожности (субъ­ективный критерий). Одно лишь намерение совершить преступление не имеет уголовно-правового значения, пока оно не воплотилось в конкретное преступное дей­ствие или бездействие. Как только, однако, субъект на­чинает действовать, вина неразрывно связана с дей­ствием. Вина, таким образом, не существует вне деяния, но деяние без вины становится только объективно непра­вомерным фактом. Прав был поэтому А. Н. Трайнин, когда писал, что «во всех случаях, когда психика субъ­екта потрясена или расстроена, то есть во всех слу­чаях, когда уголовный закон говорит о невменяемости лица, нет и не может быть уголовно-правового дей­ствия» (242, с. 186). То же самое, очевидно, можно ска­зать и о действиях лиц, не достигших установленного

    .78

     

    уголовным законом возраста. Все это делает субъектив­ный критерий показателем степени общественной опас­ности преступного деяния, которая зависит уже и от формы вины, особенностей личности преступника, про­являющихся в общем содержании деяния, а также по­вода совершения преступления, что при наличии соци­альных причин преступности само по себе, видимо, нема-•товажно (например, аморальное или даже противоправ­ное с точки зрения других отраслей права поведение потерпевшего).

    Преступное посягательство в этом смысле может быть рассмотрено как определенное конфликтное отно­шение, которое и выражает, на наш взгляд, единство качественной и количественной сторон общественной опасности и является третьим ее критерием. Имея свой характер, обусловленный объектом преступления, и сте­пень, выраженную виной лица, совершившего преступ­ление, данный конфликт посредством уголовно-право­вых норм должен быть снят.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15. > 





    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2018 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.