Проприетарная концепция интеллектуальной собственности

Проприетарная концепция интеллектуальной собственности

272
0

Вопрос о том, является ли информация объектом только
исключительных прав или она допускает также регулирование в рамках института
собственности (т.е. является, хотя бы и отчасти, объектом вещных прав),
остается дискуссионным. Ответ на данный вопрос затрагивает более широкую
проблему соотношения права собственности и права интеллектуальной
собственности.

Происхождение термина «интеллектуальная собственность»
непосредственно связано с французским законодательством XVIII в. Его основой
послужили естественно-правовые взгляды, активно пропагандируемые французскими
просветителями. «В соответствии с данной теорией, право создателя любого
творческого результата, будь то литературное произведение или изобретение,
является его неотъемлемым, природным правом, возникает из самой природы
творческой деятельности «и существует независимо от признания» этого
права государственной властью. Возникающее у творца право на достигнутый
результат сродни праву собственности, которое появляется у лица, трудом
которого создана материальная вещь»*(73). Таким образом, интеллектуальная
собственность возникает как аналог вещного права с единственным отличием,
которое касается области ее применения. Однако, уже ко второй половине XIX в.
сформировалась жесткая оппозиция первоначальному и воспринятому
законодательством подходу, который теперь рассматривался как вынужденный
идеологический шаг с крайне негативными последствиями для правовой теории и
практики.

Современное зарубежное право, как правило, устраняется от
прямого ответа на данный вопрос. Black’s Law Dictionary определяет
«интеллектуальную собственность» как «категорию нематериальных
прав, которая защищает продукты человеческого интеллекта, имеющие коммерческую
ценность. Данная категория включает в себя, прежде всего, товарные знаки,
авторское право и патентные права, а также права, связанные с коммерческой
тайной, рекламной деятельностью, возмещением морального вреда и защитой от
недобросовестной конкуренции». То, что «интеллектуальная
собственность» представляет собой крайне широкое понятие, очевидно и без
обращения к юридическим словарям. Любопытно другое, а именно, отсутствие
указания на то, идет ли речь о праве собственности или о каком-то ином праве,
которое именуется собственностью только условно. Самое простое объяснение этому
факту — отсутствие проблемы, т.е. западному юристу тесная взаимосвязь понятий
«интеллектуальная собственность» и «собственность»
представляется чем-то само собой разумеющимся, должным, а потому данной
проблеме редко уделяется большое внимание. «Излишняя сциентификация
права», как отмечает Г.Дж. Берман, — недостаток, характерный именно для
русских советского (и — добавим от себя — также постсоветского) периода*(74).

В качестве связующего звена между традиционным правом
собственности и правом интеллектуальной собственности обычно прибегают к
социальной философии Дж. Локка. В трактате «О государственном
правлении» излагается трудовая теория собственности. Ее два основных
тезиса состоят в том, что, во-первых, затраченный труд является необходимым и
достаточным основанием возникновения права собственности, а во-вторых, что
право собственности (в отношении того, что находилось до этого в общем
владении), приобретенное одним, не должно ущемлять или наносить вред другим
членам сообщества. Использование указанных тезисов для обоснования права
интеллектуальной собственности имеет давнюю историю*(75). В своей книге
«Право изобретателя» (фундаментальном труде по патентному праву) А.А.
Пиленко разрушает аргумент «от труда» указанием на то, что в нем
содержится логическая ошибка. По его мнению, указанный аргумент преследует лишь
одну цель — закрепить в патентном праве облигаторный принцип, и является несостоятельным,
поскольку труд (как социальная причина, «генетика первого порядке»)
не способен «породить» собственность (как результат классификации,
«статистику второго порядка»)*(76).

Второй аргумент проприетарной концепции касается абсолютного
права (абсолютного господства и абсолютной защиты), которое предоставляется как
собственнику, так и автору (изобретателю). С точки зрения А.А. Пиленко,
различие институтов традиционной и интеллектуальной собственности вытекает из
различия обязанностей (и вслед за ними — правомочий), а соблазн провести
аналогию связан в этом случае со смешением неюридического понятия
принадлежности, присвоенности с юридическим понятием собственности. Но и этот
контраргумент, судя по всему, показался автору недостаточным:
«…неразвитое юридическое мышление очень часто руководствуется так
называемым законом конструкционной экономии»*(77). Те же слова мы слышим и
сегодня, век спустя. Но так ли? Разве бритва Оккама или принцип экономии
мышления Маха и Авенариуса были созданы для тех, у кого недостает рассудочных
способностей? Система должна изменяться только тогда, когда она к этому готова,
когда изменения назрели, т.е. не просто когда необходимость изменений
становится «интуитивно ясной», а когда они становится неизбежными. И
когда нововведения опережают внутренние возможности трансформации правовой
системы, нарушается то, что можно было бы назвать «естественным
консерватизмом права».

Нужно признать, что большинство российских специалистов,
причем специалистов высокого ранга, относятся к самой формулировке проблемы как
к некоторому недоразумению. На круглом столе «Интеллектуальная
собственность: правовое регулирование, проблемы и перспективы», который
состоялся 15 ноября 2000 г., «общим местом» в выступлениях В.А.
Дозорцева, Г.Е. Авилова, В.О. Калятина и А.Л. Маковского было сетование на то,
что «интеллектуальная собственность» является крайне неудачным
термином. Получается, что самостоятельную область, где речь идет об
интеллектуальной деятельности, об исключительных правах, ошибочно воспринимают
как ответвление традиционного права собственности. В.О. Калятин видит причину
заблуждения в функциональном сходстве: «…исключительные права по своей
сущности выполняют ту же функцию, что и право собственности. И именно
функциональная близость этих двух прав приводит к тому, что вольно или невольно
их пытаются свести в одну группу»*(78). Единственным, кто озвучил иную
точку зрения, был В.П. Павлов, который указал на существование
«генетической связи права собственности и права интеллектуальной собственности»*(79).
Заметим, что аналогичной позиции (уже за рамками упомянутого круглого стола)
придерживаются В.А. Копылов и И.Л. Бачило.

Остановимся на аргументах В.А. Дозорцева, открытого
противника проприетарной концепции и одного из ведущих специалистов в области
интеллектуальной собственности (или «интеллектуальных прав», как ее
называл сам автор). Хотя право собственности и является, согласно мнению В.А.
Дозорцева, «идеальной юридической основой для операции с вещью на
рынке», для введения в экономический оборот результатов интеллектуальной
деятельности оно не годится*(80). Аргумент — нематериальный характер объекта.
Действительно, монопольное использование, как пишет автор, «не
соответствует натуральным свойствам объекта», однако разве характер
объекта или способ защиты (охраны) определяют наличие отношений собственности?
Нечто (будь то материальный или нематериальный объект, а также независимо от
того, идет ли речь о материальном или виртуальном, цифровом пространстве)
находится в собственности, когда имеются в наличии господство (контроль)
правообладателя, минимально (с конкретно-исторической точки зрения)
ограниченное со стороны государства, и защита от посягательства всех третьих
лиц. Но вернемся к аргументации В.А. Дозорцева. Определение, которое он дает «исключительному
праву», — «абсолютное право на нематериальный объект», —
отличается, по его собственному признанию, от права собственности лишь
«более широким объемом правомочий и средств защиты»*(81). Получается,
что если мы откажемся от прокрустова ложа триады правомочий собственника, то
ничто не мешает рассматривать исключительные права как разновидность права
собственности не в формально-юридическом, а в «абсолютном» смысле.

В своей более поздней работе — «Появление
«исключительных прав» как особой категории» — В.А. Дозорцев
выдвигает серьезный теоретический тезис. И собственность, и исключительные
права являются частью более широкой категории абсолютных прав*(82). Если
праобразом, идеальной моделью, которая привела к возникновению конструкции
«абсолютных прав», считать право собственности (в данном случае уже
как философско-правовое понятие, отсылающее к фундаментальной дихотомии
Я-Не-Я), то проблема снимается. Правда, на следующих страницах она выходит на
«новый виток», поскольку оказывается, что не все исключительные права
являются абсолютными. Автор приводит в пример единый товарный знак для
предпринимателей, создавших соответствующее добровольное объединение (так
называемые коллективные знаки)*(83). Выше уже шла речь об ограничении права
собственности, которое при этом продолжает существовать (т.е. признается
таковым действующим законодательством и судебной системой). Приведем полностью
«размышления» В.А. Дозорцева об исключительном, но не абсолютном
праве: «Его можно квалифицировать как квазиабсолютное, поскольку оно
закрепляет монополию, хотя и ограниченную, но достаточную для пуска объекта в
экономический оборот и позволяющую пользоваться правами, а также осуществлять
их защиту средствами, в значительной степени аналогичными используемым для
абсолютных прав. Таким образом, исключительное право имеет особое содержание,
отличающее его от абсолютных прав. Исключительность состоит не в том, что право
принадлежит исключительно одному лицу, а в том, что оно закрепляется
исключительно за лицом (лицами), определенным законом, и по основаниям, им
установленным»*(84). Если опустить изощренную и замысловатую
заключительную формулировку, то все, что В.А. Дозорцев говорит об
исключительных правах, можно сказать и о праве собственности. В своем
современном виде оно также является «квазиабсолютным» (со всеми
перечисленными автором последствиями) и также может принадлежать не отдельному
лицу, а лицам.

Открытым противником проприетарной концепции является также
профессор юридического факультета МГУ И.А. Зенин, аргументация которого
основана на выделении предпосылок формирования данной концепции и ее
несоответствия классической триаде прав собственника. Среди предпосылок,
способствовавших формированию концепции проприетарных прав на результаты
интеллектуальной деятельности, И.А. Зенин указывает технологическую,
экономическую, психологическую, юридическую и юридико-техническую.
«Технологическую предпосылку» автор считает ответственной за рождение
термина «духовное производство» (по аналогии с «материальным
производством»). Вовлечение исключительных прав на идеальные продукты
умственного труда в сферу товарно-денежных отношений («экономическая
предпосылка») «формировали представление о «купле-продаже»
результатов интеллектуальной деятельности»*(85). Далее следует:
«психологическая предпосылка» заключается в том, что
«психологическое восприятие права собственности как священного и
неприкосновенного интуитивно способствовало выработке стремления творческой
интеллигенции иметь на свои произведения модель права аналогичного характера»*(86).
Наконец, «юридическая» и «юридико-техническая» предпосылки
отсылают к двум характеристикам уже юридического мышления: первая проводит
аналогию права на результаты творческой деятельности с правом собственности на
основании их абсолютности, вторая — исходя из «удобства обозначения
двумя-тремя словами большого числа результатов интеллектуальной
деятельности»*(87). Приведенные аргументы не являются новыми*(88), однако
вряд ли традиционность аргументации следует подменять утверждением о ее обоснованности.
Исторические предпосылки формирования проприетарной концепции не базируются на
предрассудках, которым противостоит негативная практика (безуспешные попытки
приспособить вещные права к обслуживанию правоотношений в сфере результатов
интеллектуальной деятельности), а свидетельствуют о естественности и логичности
подхода к результатам интеллектуальной деятельности, введенным в рыночный
оборот, с точки зрения права собственности.

Однако главным аргументом И.А. Зенина является
несоответствие проприетарной концепции триаде правомочий собственника —
владению, пользованию и распоряжению. Приводить возражения против данной
позиции не имеет смысла, поскольку, как мы уже имели возможность показать,
понятие собственности, редуцированное до указанных правомочий, действительно ни
в малейшей мере не отвечает задачам, которые ставит перед юристами
необходимость регулирования оборота результатов творческого и интеллектуального
труда. В этом смысле ссылка автора на французского специалиста Р. Дюма является
подтверждением неприменимости к исключительным правам именно такого,
закрепленного в Гражданском кодексе, понимания собственности*(89).

На самом деле, самого по себе признания прямой взаимосвязи
между классическим правом собственности и правом интеллектуальной собственности
еще недостаточно. Необходима конкретизация данной позиции. Можно проводить
аналогию по сути, когда под собственностью (будь то классическая или
интеллектуальная собственность) понимается не строго определенный набор
правомочий, а набор правомочий, избираемый в зависимости от свойств объекта и
обеспечивающий, как было сказано, господство (контроль, доступ) и абсолютную
защиту, ограниченные (до определенных пределов) государственной властью и
внешними факторами (экономического и технологического порядка). Другой,
очевидно неприемлемый подход, который вызывал и вызывает многочисленные и
справедливые нарекания, состоит в «прямой аналогии», когда все
наработанное в теории и практике вещного права переносится на право
интеллектуальной собственности. Г.Ф. Шершеневич описывает ситуацию следующим
образом: «Распространять понятие о вещных правах на права, не имеющие
своим объектом вещи, представляется теоретически неудобным. Порядок
возникновения, перехода, прекращения вещных прав рассчитан именно на
материальное их содержание, и потому распространение этих правил на совершенно
иную область может создать нежелательное смешение понятий в теории и
практике»*(90). Наконец, возможен и третий, «умеренный» подход,
который исходит из норм действующего законодательства. Поскольку
законодательство в вопросе соотношения вещного права и исключительных прав не
придерживается ясной позиции, представители данного подхода ставят перед собой
задачу мета-истолкования, т.е. подведения теоретической базы под
«сырой» нормативный материал. Третий подход, таким образом,
заслуживает наименования нормативистский, а его представителем, с известными
оговорками, можно считать И.Л. Бачило*(91). Собственно, необходимость
вдумчивого анализа законодательства не вызывает сомнения, в связи с чем нормативистский
подход имеет право на существование. Его, возможно, единственным (но и весьма
немаловажным) недостатком является до предела сокращенная дистанция между
комментатором и комментируемым текстом (тем или иным законодательным актом).
Излишний «самоконтроль», свойственный для данного подхода, исключает
научное моделирование с учетом различных факторов и использованием различных
методов, т.е. все то, что характеризует «интегрированную», научную
юриспруденцию.

В заключение затронутой темы еще раз коснемся проблемы
«триады правомочий собственника». Совершенно очевидно, что для
информационных объектов в любом случае понятие «владение» не может
быть приравнено к владению вещью или имуществу в смысле их физического
обладания: обмен материальными объектами приводит к тому, что у каждого
участника обмена останется после него по одному объекту, после обмена
информацией — новостями, идеями и т.п. — объем «обладания» ею по
крайней мере удваивается за счет добавления к уже известному «знанию»
новых сведений, полученных от второго участника «информационного
обмена». Тем более размытым оказывается понятие «пользования»,
которое становится применимым к любому лицу, которому обеспечен доступ к
информационному объекту, а не только к обладателю прав на такой объект.
Наконец, вроде бы более критичный для информации компонент триады —
«распоряжение» — также должен раскрываться иным (по сравнению с
«традиционным» пониманием) образом, как определение порядка доступа к
информационному объекту. Отмеченные отличия, собственно, и привели к появлению
и развитию совершенно иного вида прав, обычно именуемых интеллектуальной
собственностью.

В связи с этим уместно еще раз вернуться к общефилософским
вопросам правовой теории. Трудноразрешимые проблемы, с которыми сталкивается
сегодня право, нередко связаны с преобразованиями в сфере технологий, адаптация
к которым со стороны в целом консервативной системы правовых понятий и
институтов оказывается для права нелегким испытанием. Одним из перспективных
направлений, которое ставит перед собой задачу прояснения «атомарной»
структуры как различных отраслей права, так и права в целом, с последующим, в
разумных пределах, изменением данной структуры является так называемая
онтология права (legal ontology)*(92). Как отмечает один из признанных
специалистов в области «онтологии киберпространства», преподаватель
права в Государственном Нью-Йоркском университете в Буффало Дэвид Копселл,
правовые системы — одни из самых разработанных онтологий социального мира*(93).
Большая часть законов по сути представляет собой категоризации объектов, а
большинство дискуссий по правовых вопросам оказывается спором о категориях.
Именно потому, что правовые системы включают хорошо обоснованные и
формализованные онтологии, они могут служить весьма ценным материалом для исследования
со стороны философии, социологии, других наук об обществе, т.е. тех, что
исследуют социальную реальность и связанные с нею объекты. Так, объекты
интеллектуальной собственности, по убеждению Д. Копселла, целиком являются
продуктами позитивного права. Обязан ли своим существованием определенный
социальный объект праву или иным социальным институтам (к примеру, обычаю),
имеется достаточно оснований проверить «на прочность» ту онтологию,
частью которой является данный объект. В качестве очевидного примера можно
привести случай, когда один и тот же объект принадлежит к взаимоисключающим
категориям. Это означает, что либо объект был неверно классифицирован, либо в
самой онтологии имеются серьезные упущения, которые необходимо исправить. Как
заявляет Д. Копселл: «Мы считаем, что философы, специалисты в области
социальных наук, географы, программисты, юристы, а также ученые и специалисты
из других областей в силах осуществить ценную и полезную работу по прояснению
онтологий социального мира. Если большинство проблем, связанных с реальным
миром, происходят по причинам неопределенности в онтологиях, то большинство
социальных болезней могут быть также излечены частично посредством подробного
исследования категорий социального мира. Такова цель прикладной онтологии»*(94).

В качестве примера приведем «новую онтологию»
права интеллектуальной собственности, которую предложил американский специалист
в области телекоммуникаций Кларк Хар*(95). Для начала дадим краткое описание
онтологии, имплицитно используемой действующим законодательством. Ее основными
компонентами являются: (1) идеи (которые сами по себе не обеспечены никакой
защитой); (2) художественные выражения или приложения идей, включая тексты,
фотографии, компьютерные программы и проч. (защищаются авторским правом); (3)
утилитарное приложение идей (защищается патентным правом). В связи с описанной
онтологией возникают две категории проблем: во-первых, регулируемые компоненты
пересекаются, накладываются друг на друга, во-вторых, существуют компоненты
(потенциальные объекты права интеллектуальной собственности), которые данная
онтология не включает в себя в принципе. Мы сосредоточим свое внимание на
первой категории проблем, которая, по мнению К. Хара, в свою очередь может быть
поделена на два вида, один из них связан со смешением между патентами и
авторскими правами, а второй — со смешением между идеями и их выражением.

Невольное смешение между патентными и авторскими правами
непосредственно связано с приходом информационной эры, которая вместе с новыми
технологиями принесла с собой также и новые способы выражения или манифестации.
Показательно, что уже в 1908 г. производителю валиков для механического пианино
было отказано в защите его авторских прав на том основании, что их не может
прочесть человеческое существо*(96). И хотя в дальнейшем законодательство пошло
по пути включения в объекты авторского права программного обеспечения (которое
также ни одно человеческое существо без помощи компьютера «прочесть»
не может), проблема остается нерешенной. Дело в том, что «художественное
выражение» (artistic expression) или «произведение», если речь
идет о российском авторском праве, становится синонимичным любой записанной
информации, цели использования которой не совпадают с инструкциями по сбору
машины или управлением каким-либо материальным процессом*(97). Является ли
компьютерная программа авторским произведением или требует защиты со стороны
патентного права? На самом деле это далеко не тривиальный вопрос. Программа
может рассматриваться и как авторское произведение (как информация в записи, не
представляющая собой инструкцию о том, как сконструировать машину), и как
предмет регулирования патентного права, поскольку программа представляет собой
неотъемлемую часть компьютера как машины. Если посмотреть на историю правового регулирования
программ для ЭВМ, то станет очевидным, что на выбор авторского права в качестве
единственного механизма, устанавливающего правовой режим для объектов такого
рода, повлияли сразу несколько факторов, в том числе и тот факт, что в конце
70-х гг. ХХ в. основной формой охраны уже стало авторское право. В то же время
споры относительно введения особой формы правовой охраны для программного
обеспечения не прекращаются. Это связано с особыми характеристиками
компьютерной программы, которые не может игнорировать право. И.А. Носова
отмечает следующие специфические черты программ для ЭВМ: «Основной
функцией компьютерной программы является управление ЭВМ, в то время как
литературное произведение служит для непосредственного восприятия человеком.
Текст программы без возможности его использования совместно с ЭВМ не является
товаром, он может представлять интерес только с научной точки зрения для узкого
круга лиц»*(98).

Вторая из обозначенных проблем, проблема смешения идей и их
выражения, также заставляет задуматься о подлежащей онтологической структуре.
Дело в том, что в основании различения самих идей и их выражения лежит
убежденность в существовании рода производных идей, которому предшествуют идеи
первоначальные или просто идеи. Например, «внешние данные» или
интерфейс компьютерной программы считаются просто идеей, а вот код, применяемый
для создания этих внешних характеристик, считается производным, т.е. является
манифестацией или выражением идеи. Но почему бы не рассматривать внешний вид
программы, ее дизайн как производный от более общей схемы построения
компьютера? Проблема состоит в том, что мы имеем дело не с раз и навсегда
установленным делением на не защищаемый правом оригинал и его последующее
воплощение, для которого разработаны механизмы защиты, а с неопределенной или
свободной иерархией. К. Хар приводит в пример сюжет о царе Эдипе, который
сегодня рассматривается как идея, не подлежащая правовой защите. Для всех
очевидно, однако, что и у этой идеи был первоначальный автор, для которого его
идея (уникальная) была выражением более общей идеи, например соотношения жажды
власти и чувства стыда. Таким образом, речь идет не только об изменении
способов выражения, но и о том, что общество, в зависимости от стадии своего
развития, закрепляет за той или иной идеей статус первичной или вторичной и
такое закрепление является временным. Иными словами, принятая онтология
находится в неосознанной зависимости от изменений, происходящих в человеческом
обществе. Статус «выражения» в отношении идеи как первоначальной данности
является не абсолютной, а относительной величиной, функцией социальных
конвенций.

Ключевым понятием в связи с этим может стать, по мнению К.
Хара, понятие «собственности». В предлагаемой им «новой
онтологии» собственность должна рассматриваться как функция трех
составляющих — контроля, времени и намерения*(99). Такая структура
собственности применима как к нематериальным (интеллектуальным) объектам, так и
к материальным вещам, но главное, что «за скобки» выносится вопрос о
соотношении идеи и ее выражения. Любой объект в универсуме физических вещей и
идей имеет свое место, свою точку на координатах контроля, времени и намерения,
отличаясь от других лишь количественно, — он может быть абсолютной
собственностью, если контроль максимален, и ему может быть отказано в признании
права собственности, если контроль полностью отсутствует. Таким образом,
защищается ли и в какой степени правом собственности тот или иной объект,
зависит от того, в какой точке системы координат он существует. Данная
онтология проста, а поскольку она исключает идею и ее манифестацию, она гораздо
меньше, чем традиционная онтология, подвержена влиянию изменений, вызванных
новыми технологиями.

В отношении патентного права «новая онтология»
также предлагает свой подход. Патентное право оперирует истинными (научно
обоснованными) идеями, тогда как авторское право — идеями, для которых
безразлично, истинны они или нет. Из этого следует, что в количественном
отношении «мир патентных идей» оказывается более
«населенным». Обосновать данный вывод помогает простейшая формула:
плотность = идеи/люди. Если для патентов показатель плотности оказывается более
высоким по сравнению с авторским правом, то это означает, что контроль над
идеями здесь меньше, чем в «мире авторских идей». Значит, ошибка
законодателя и правоприменителей коренится в том, что они продолжают давать
патентоохранным объектам тот же уровень защиты, который они давали, когда
плотность была несоизмеримо меньше. Вместо этого суды должны избрать иную
тактику. В момент подачи заявки на патент необходимо рассмотреть сопутствующие
обстоятельства и задать вопрос следующего плана: учитывая состояние технологии
и количество занятых в данной области специалистов, сколько людей могли бы
прийти к той же идее через 6 или более месяцев? Если окажется, что таковых
более 2 или 3, то, возможно, идея является слишком широкой или срок, на который
выдается патент, слишком большим*(100). Другая проблема, которая возникает в
связи с патентным правом, заключается в том, что выдача патентов в большинстве
случаев сопряжена с длительной и тщательной, а значит, экономически
дорогостоящей процедурой проверки. С другой стороны, в авторском праве такого
рода процедура отсутствует вовсе — нарушения выявляются по мере их обнаружения,
инициатива которого, как правило, исходит от обладателей соответствующих
авторских прав. Д. Хар полагает, что причина столь очевидного несоответствия в
способах защиты кроется в фактических обстоятельствах, существовавших в тот
период, когда такая защита только формировалась: письменные произведения
изначально существовали в большем количестве и были более доступны, чем
информация о патентах. Поэтому, с практической точки зрения, было целесообразно
допустить нарушение прав автора. Но технологические достижения изменили
ситуацию, и информацию о патентах сегодня можно получить, в том числе,
используя поисковые системы Интернета. Если продолжить рассуждение в этом
направлении, то придется признать, что действующая система охраны патентов
является малоэффективной, поскольку не соответствует современным условиям, а
значит, она нуждается в реформировании.

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ